XXXII.
Бѣда никогда не приходитъ одна, говоритъ пословица. Нѣтъ сомнѣнія, что скорби и страданія отъ природы имѣютъ склонность собираться въ толпу, летать стадами и садиться большею частію по прихоти или случайно; такъ скопляются онѣ на головахъ горемыкъ до тѣхъ поръ, пока на ихъ бѣдныхъ черепахъ не останется ни на дюймъ порожняго мѣста, и минуютъ другія головы, гдѣ свободно умѣстился бы цѣлый полкъ заботъ и бѣдствій. Быть можетъ, такая толпа носилась надъ Лондономъ, ища Джозефа Уиллита; но какъ его уже тамъ не было, то она упала случайно на перваго молодого человѣка, ей встрѣтившагося. Во всякомъ случаѣ, вѣрно одно -- именно, что въ тотъ день, когда уѣхалъ Джой, цѣлые рои скорбей носились надъ головою Эдварда Честера и до того жужжали, хлопали крыльями и не давали ему покоя, что онъ почувствовалъ себя несчастнѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ.
Было восемь часовъ вечера, когда онъ и отецъ его, сидя за столомъ, уставленнымъ винами и дессертомъ, первый разъ въ этотъ день остались одни -- за обѣдомъ былъ еще посторонній человѣкъ; сынъ и отецъ не видѣлись со вчерашняго дня до этого обѣда.
Эдвардъ былъ грустенъ и молчаливъ. Мистеръ Честеръ, напротивъ, былъ веселѣе обыкновеннаго, но нисколько, повидимому, не хотѣлъ заводить разговора съ человѣкомъ, такъ противоположно-настроеннымъ, а обнаруживалъ свою веселость улыбками и свѣтлыми взглядами. Такъ провели они нѣсколько времени: отецъ лежалъ съ своею обыкновенною граціозною беззаботностью на софѣ, сынъ сидѣлъ противъ него съ потупленными глазами и явно тревожимый горестными мыслями.
-- Любезный Эдвардъ,-- сказалъ, наконецъ, мистеръ Честеръ, ласково улыбаясь: -- не распространяй своего усыпительнаго вліянія на бутылку. Пусть она, по крайней мѣрѣ, ходитъ кругомъ; брось свою задумчивость.
Эдвардъ извинился, подалъ ему бутылку и опять впалъ въ прежнее состояніе.
-- Ты дурно дѣлаешь, что не наливаешь себѣ рюмки,-- продолжалъ мистеръ Честеръ, поднявъ свою рюмку къ свѣту.-- Вино, выпитое въ мѣру, оказываетъ множество благопріятныхъ дѣйствій. Оно проясняетъ глаза, улучшаетъ голосъ, даетъ новую жизнь мыслямъ и разговору; попробуй выпить.
-- Ахъ, батюшка!-- воскликнулъ сынъ.-- Если...
-- Любезный другъ,-- прервалъ его поспѣшно отецъ, поставивъ рюмку на столъ и поднявъ брови съ изумленнымъ, даже испуганнымъ видомъ:-- ради Бога, не зови меня этимъ отжившимъ, старомоднымъ именемъ. Пощади нѣсколько мою деликатность. Развѣ я ужъ такой сѣдой старикъ, хожу на костыляхъ, съ морщинами на лицѣ и безъ зубовъ во рту, что ты меня такъ величаешь? Это просто грубость!
-- Я хотѣлъ съ откровенностью, какой бы надобно быть между нами, поговорить о дѣлахъ, касающихся до моего сердца,-- отвѣчалъ Эдвардъ:-- а вы, еще ничего не слыша, такъ отталкиваете меня.