-- Не говори только въ сердце,-- прервалъ отецъ.
-- Въ сердце людей, испорченныхъ свѣтомъ и его коварствомъ,-- сказалъ Эдвардъ съ жаромъ.-- Избави меня Богъ знать ихъ когда-нибудь!
-- Полно, сэръ,-- возразилъ отецъ, приподнявшись на софѣ и пристально посмотрѣвъ на него:-- довольно. Подумай, сдѣлай одолженіе, о своихъ выгодахъ, своемъ долгѣ, своихъ нравственныхъ обязанностяхъ, своей дѣтской любви, подумай обо всемъ, что такъ пріятно и отрадно вспоминать; въ противномъ случаѣ, ты будешь раскаиваться.
-- Никогда не буду раскаиваться въ томъ, что сохранилъ уваженіе къ самому себѣ, сэръ!-- возразилъ Эдвардъ.-- Простите меня, если скажу, что никогда не пожертвую имъ, по вашему приказанію, никогда не пойду по дорогѣ, которую вы мнѣ указываете и которая имѣетъ связь съ тайнымъ участіемъ, какое вы принимали въ моей разлукѣ съ Эммою.
Отецъ еще нѣсколько приподнялся и поглядѣлъ на него, будто испытывая, точно ли это его рѣшительное и серьезное мнѣніе; потомъ опять тихо опустился и сказалъ самымъ покойнымъ голосомъ, продолжая ѣсть орѣхи:
-- Эдвардъ, у моего отца былъ сынъ, который былъ такой же дуракъ, какъ ты, и имѣлъ такія же низкія, упорныя чувства: отецъ, однажды утромъ, послѣ завтрака, лишилъ его наслѣдства и проклялъ. Сцена эта особенно живо представляется мнѣ въ нынѣшній вечеръ. Я какъ теперь помню, что ѣлъ тогда пирожки съ мармеладомъ. Онъ велъ бѣдственную жизнь (то-есть сынъ, я разумѣю) и умеръ преждевременно; во всякомъ случаѣ, смерть его была счастьемъ, потому что онъ былъ позоромъ для семейства. Бѣда, Эдвардъ, если отецъ принужденъ бываетъ прибѣгать къ такимъ строгимъ мѣрамъ.
-- Правда,-- возразилъ Эдвардъ.-- Но горестно также, когда сынъ обращается къ отцу съ любовью и преданностью, въ самомъ полномъ и точномъ смыслѣ слова, и всякій разъ бываетъ имъ отвергаемъ и принуждаемъ къ неповиновенію. Любезный батюшка,-- продолжалъ онъ, возвысивъ голосъ:-- я много разъ думалъ обо всемъ, что между нами происходило съ тѣхъ поръ, какъ мы въ первый разъ заговорили объ этомъ предметѣ. Будемъ откровенны другъ съ другомъ, не на словахъ только, а на самомъ дѣлѣ. Выслушайте меня.
-- Такъ какъ я предвижу и долженъ предвидѣть, что ты хочешь сказать, Эдвардъ,-- отвѣчалъ отецъ холодно:-- то не хочу и слушать. Это мнѣ невозможно. Это навѣрно разстроило бы меня. Если ты намѣренъ отвергнуть планы, какіе я составилъ для твоей жизни и для сохраненія того высокаго достоинства, которое такъ долго поддерживало нашу фамилію; словомъ, если ты рѣшился идти своею собственною дорогою, ступай себѣ, пожалуй, и возьми съ собой мое проклятіе. Это мнѣ прискорбно, но, право, я не вижу другого средства...
-- Проклятіе можетъ выйти изъ вашихъ устъ,-- сказалъ Эдвардъ:-- но оно останется пустымъ звукомъ. Я не вѣрю, чтобъ одинъ человѣкъ могъ призвать проклятіе на другого, тѣмъ менѣе отецъ на собственнаго сына. Подумайте, что вы дѣлаете, сэръ.
-- Ты такъ непочтителенъ, такъ дерзокъ и непокоренъ,-- возразилъ отецъ, тихо оборачиваясь къ нему и раздавливая орѣхъ:-- что я долженъ остановить тебя. Намъ рѣшительно нельзя долѣе жить вмѣстѣ. Если ты потрудишься позвонить, то слуга проводитъ тебя до двери. Не возвращайся больше никогда подъ эту кровлю, сдѣлай одолженіе. Ступай, сэръ, если ты потерялъ всякое нравственное чувство; ступай къ чорту, чего я особенно тебѣ желаю. Прощай!