Эдвардъ вышелъ изъ комнаты, не тратя уже ни одного слова, ни одного взгляда, и навсегда разстался съ домомъ отцовскимъ.
Лицо Честера слегка покраснѣло и разгорячилось, но вся наружность его оставалась неизмѣнною. Онъ позвонилъ еще разъ и сказалъ вошедшему слугѣ:
-- Если господинъ, который сейчасъ вышелъ...
-- Извините, сэръ, вы говорите о мистерѣ Эдвардѣ?
-- Развѣ тутъ былъ кто-нибудь другой, болванъ, что ты спрашиваешь?-- Если мистеръ пришлетъ за своимъ гардеробомъ, выдай ему, слышишь? Если самъ когда-нибудь придетъ, меня нѣтъ. Такъ скажи ему и затвори дверь.
Скоро разнеслась молва, что мистеръ Честеръ очень несчастливъ своимъ сыномъ, нанесшимъ ему много безпокойствъ и огорченій. Добрые люди, слушавшіе и пересказывавшіе это, тѣмъ болѣе удивлялись его спокойствію и говорили, что за прекрасный характеръ долженъ быть у этого человѣка, который, послѣ такихъ огорченій, могъ оставаться кроткимъ и спокойнымъ. И когда произносилось имя Эдварда, въ свѣтѣ качали головою, клали палецъ на губы, вздыхали и старались сдѣлать серьезную мину; а у кого были сыновья Эдвардовыхъ лѣтъ, тѣ досадовали, сердились и желали ради добродѣтели, чтобъ онъ умеръ. И такъ кружился свѣтъ въ продолженіе тѣхъ пяти лѣтъ, о которыхъ наша исторія умалчиваетъ.
XXXIII.
Въ одинъ зимній вечеръ, въ началѣ года отъ Рождества Христова тысяча семьсотъ восьмидесятаго, поднялся въ сумерки рѣзкій сѣверный вѣтеръ, и ночь наступила темная, страшная. Злая буря съ рѣзкимъ, густымъ, холоднымъ снѣгомъ и дождемъ неслась по мокрымъ улицамъ и стучала въ дрожащія окна. Трактирныя вывѣски, жестоко потрясенныя въ своихъ скрипучихъ рамахъ, съ громомъ падали на мостовую; старыя трубы качались отъ вѣтра, и многія колокольни колебались въ эту ночь, какъ-будто земля была не совсѣмъ спокойна.
Тому, кто какъ-нибудь могъ добраться до тепла и свѣта, не приходило въ голову бороться съ яростью непогоды. Въ кофейняхъ высшаго разряда толпились гости вокругъ огня, забывали политику и съ тайнымъ удовольствіемъ разсказывали другъ другу, какъ буря усиливалась ежеминутно. Во всякой простой харчевнѣ на берегу сидѣла около очага кучка нескладныхъ фигуръ, которыя говорили о корабляхъ, какъ они со всѣмъ грузомъ и экипажемъ погибаютъ въ открытомъ морѣ; разсказывали много страшныхъ исторій о кораблекрушеніяхъ и потонувшихъ людяхъ, и -- то надѣялись, что нѣкоторые изъ ихъ знакомыхъ воротятся цѣлы, то опять сомнительно покачивали головами. Въ частныхъ домахъ дѣти собирались вокругъ растопленнаго камина и съ робкимъ наслажденіемъ слушали исторіи о духахъ, привидѣніяхъ и высокихъ фигурахъ, которыя въ бѣломъ саванѣ становятся у постели, и о людяхъ, которые заснули въ старой церкви, были забыты тамъ и, проснувшись, очутились среди мертвой ночи: они трепетали, помышляя о темныхъ комнатахъ въ верхнемъ этажѣ, однако, съ удовольствіемъ слушали, какъ вылъ вѣтеръ, и желали, чтобъ онъ дулъ сильнѣе. Отъ времени до времени эти счастливые домосѣды умолкали, прислушиваясь къ чему-то; иной изъ нихъ поднималъ палецъ и говорилъ: "слушай!" Тогда сквозь трескъ камина и стукъ въ окна раздавался то жалобный, громкій вопль, отъ котораго тряслись стѣны, будто исполинская рука ложилась на нихъ; то глухой ревъ, какъ-будто море взволновалось; то такой шумъ и вихрь, что воздухъ, казалось, кружится, какъ бѣшеный; наконецъ, съ протяжнымъ воемъ волны вѣтра неслись далѣе и затихали на минуту.
Въ этотъ вечеръ огонь "Майскаго-Дерева" свѣтился особенно привѣтливо, хотя на дворѣ не было никого, кто бы могъ его видѣть. Дай Богъ здоровья красному, пламенно-красному, старому оконному занавѣсу, который огонь, свѣчи, кушанье и напитки вмѣстѣ съ гостями сливалъ въ одну широкую яркую полосу и, какъ веселый глазъ, смотрѣлъ въ темное, пустынное поле! А внутри, какой коверъ можетъ сравниться съ этимъ хрустящимъ пескомъ, какая музыка усладительнѣе этого трещащаго хвороста, какой ароматъ уподобится этому лакомому кухонному запаху, какая погода станетъ на ряду съ этой пріютной теплотою! Дай Богъ здоровья старому дому! Какъ раздразненный вѣтеръ ревѣлъ и визжалъ около великолѣпной кровли; какъ, задыхаясь, онъ боролся съ старыми трубами камина, которыя все-таки изъ своихъ гостепріимныхъ горлъ насмѣшливо пускали ему въ лицо густые клубы дыма; какъ онъ царапался и стучался въ окно, завистливо стараясь потушить это отрадное пламя, которое не только не потухало, но ярче и ярче выходило изъ борьбы.