-- Хорошо, сэръ,-- сказалъ мистеръ Уиллитъ спокойно:-- если это вѣтеръ, по вашему, потрудитесь прислушаться и услышите, что вѣтеръ кричитъ оба слова.
Мистеръ Уиллитъ былъ правъ. Послушавъ съ минуту, они сквозь шумъ и свистъ могли ясно разобрать этотъ крикъ,-- крикъ пронзительный и усиленный, какой, очевидно, происходилъ отъ человѣка, находившагося въ опасности. Они посмотрѣли другъ на друга, поблѣднѣли и притаили дыханіе. Никто изъ нихъ не шевелился.
Въ эту-то критическую минуту проявилъ мистеръ Уиллитъ твердость и присутствіе духа, которыя заслужили ему удивленіе всѣхъ его пріятелей и сосѣдей. Поглядѣвъ нѣсколько времени молча на мистера Кобба и мистера Паркеса, онъ схватился обѣими руками за щеки и испустилъ такой ревъ, что всѣ стаканы запрыгали, всѣ стропила въ домѣ задрожали. Это было протяжное, раздирающее слухъ мычаніе, которое, перекатываясь по вѣтру, раздавалось всюду и дѣлало ночь во сто разъ шумнѣе,-- глубокій, громкій, отвратительный крикъ, звучавшій живымъ барабаномъ. Всѣ жилы надулись у него отъ сильнаго напряженія, и лицо покрылось яркимъ пурпуромъ, когда онъ подошелъ ближе къ огню и, обернувшись къ нему спиною, сказалъ съ достоинствомъ:
-- Если это кого-нибудь утѣшитъ, я очень радъ. Если нѣтъ, жаль мнѣ его. Не хочетъ ли кто изъ васъ, джентльмены, выйти и посмотрѣть, что тамъ такое? Пойдите, пожалуйста. Я со своей стороны не любопытенъ.
Пока онъ говорилъ еще, крикъ слышался все ближе и ближе; подъ окошкомъ раздались шаги, щеколдка поднялась, дверь отворилась, снова сильно захлопнулась, и Соломонъ Дейзи, съ зажженнымъ фонаремъ въ рукѣ, промоченный насквозь дождемъ, вбѣжалъ въ комнату.
Трудно вообразить картину ужаса совершеннѣе той, какую представлялъ собою маленькій человѣчекъ. Потъ крупными каплями выступилъ у него на лицѣ, колѣни ударялись одно о другое. всѣ члены дрожали, языкъ отнялся; онъ стоялъ, разинувъ ротъ, тяжело дыша и весь блѣдный смотрѣлъ на нихъ такими оледенѣлыми глазами, что они сами заразились такимъ же страхомъ, не зная его причины, и съ такою же испуганною, обезображенною физіономіею отступили въ остолбенѣніи, не имѣя силъ сдѣлать ему вопроса, пока, наконецъ, Джонъ Уиллитъ, въ припадкѣ мгновеннаго безумія, прыгнулъ къ его галстуху и, схвативъ за эту часть одежды, такъ сильно затрясъ его, что зубы у него застучали.
-- Говори, что такое, сэръ,-- вскричалъ Джонъ:-- не то я убью тебя! Говори, или еще секунда -- и голова твоя очутятся полъ котломъ. Какъ ты смѣешь корчить такія рожи? По пятамъ что ли кто бѣжитъ за тобою? Что ты это? Говори, сказывай; не то тутъ тебѣ смерть!
Мистеръ Уиллитъ въ своемъ бѣшенствѣ такъ былъ близокъ къ буквальному выполненію своего обѣщанія (Соломонъ Дейзи уже началъ ужаснымъ образомъ выворачивать глаза, и нѣсколько гортанныхъ звуковъ, какъ у задыхающагося, вылетѣло у него изъ горла), что двое пріятелей, нѣсколько опамятовавшіеся, насильно оттащили его отъ жертвы и посадили маленькаго чигуэлльскаго церковнослужителя на стулъ. Озираясь мутно вокругъ себя, онъ слабымъ голосомъ заклиналъ ихъ дать ему чего-нибудь выпить, а пуще всего запереть двери и, не теряя ни минуты, покрѣпче задвинуть ставни. Просьба эта мало могла успокоить и ободрить слушателей, однако, они поспѣшили ее исполнить и, давъ ему въ руку чашку горячаго джина съ водою, приготовились слушать разсказъ.
-- О, Джонни!-- сказалъ Соломонъ, сжавъ ему руку,-- О, Паркесъ! О, Томми Коббъ! Зачѣмъ выходилъ я нынѣшній вечеръ изъ дому! Девятнадцатое марта -- изъ всѣхъ вечеровъ въ году, девятнадцатое марта!
Они тѣснѣе сдвинулись вокругъ огня. Паркесъ, сидѣвшій ближе всѣхъ къ двери, вздрогнулъ и оглянулся черезъ плечо. Мистеръ Уиллитъ нахмурился и спросилъ, что такое онъ тамъ говорить, потомъ прибавилъ: "Господи помилуй" и также оглянулся черезъ плечо и подвинулся нѣсколько ближе.