-- Пошедши отсюда сегодня вечеромъ, я совсѣмъ не подумалъ, какое нынче число. Двадцать семь лѣтъ никогда въ этотъ день не ходилъ я одинъ въ потемкахъ въ церковь. Я слыхалъ, что, какъ мы живые празднуемъ наши дни рожденія, такъ мертвецы, которымъ нѣтъ покоя въ могилахъ, празднуютъ день своей смерти... Ахъ, какъ воетъ вѣтеръ!

Никто не говорилъ. Всѣ глаза пристально глядѣли на Соломона.

-- По дурной погодѣ я бы могъ догадаться, что нынче за ночь. Въ цѣломъ году не бываетъ такой ночи, какова всегда эта. Я никогда не сплю покойно девятнадцатаго марта.

-- Я тоже,-- промолвилъ Томъ Коббъ тихо.-- Продолжай.

Соломонъ Дейзи поднесъ стаканъ къ губамъ, потомъ опустилъ его на столъ такою дрожащею рукою, что ложка зазвенѣла въ стаканѣ. какъ колокольчикъ, и, наконецъ, продолжалъ:

-- Но говорилъ ли я всегда, что такъ или иначе мы какъ нарочно попадаемъ на этотъ предметъ, лишь только наступитъ девятнадцатое марта? Вы думаете, это просто случай, что я забылъ завести часы на колокольнѣ? Въ другое время, однако, я никогда не забывалъ, хоть и скучная вещь заводить ихъ каждый день. Почему изъ всѣхъ дней въ году именно въ этотъ я позабылъ? Вотъ вы о чемъ подумайте! Я спѣшилъ, сколько могъ, вышедъ отсюда, но прежде надобно было воротиться, домой за ключами, и какъ вѣтеръ и дождь всю дорогу дули мнѣ прямо въ лицо, то я едва могъ удержаться на ногахъ. Наконецъ, я пришелъ, отперъ дверь и вошелъ въ церковь. Во всю дорогу мнѣ не попалось живой души: можете судить, каково страшно было. Вы вѣрно не пошли бы со мною,-- и были бы правы, еслибъ знали, что потомъ случилось. Слушайте, что было дальше. Вѣтеръ былъ такъ силенъ, что я едва могъ притворить дверь, упершись въ нее изо всѣхъ силъ; и то она два раза отворялась, такъ что упирайтесь вы на нее по моему, вы побожились бы, что ее кто-нибудь толкаетъ съ той стороны. Однакожъ, я повернулъ ключъ въ замкѣ, вошелъ на колокольню и завелъ часы: гири ужъ совсѣмъ спустились до низу, и часы стояли съ полчаса подвижно. Когда я опять взялъ фонарь, чтобы выйти изъ церкви, мнѣ вдругъ вспомнилось, что нынче девятнадцатое марта. Это меня такъ ударило, какъ будто кто кулакомъ пришибъ эту мысль къ головѣ моей; въ то же мгновеніе я услышалъ снаружи подъ башнею голосъ, подымавшійся изъ могилъ.

Здѣсь старый Джонъ вдругъ перебилъ разсказчика, попросивъ мистера Паркеса (который сидѣлъ противъ него и смотрѣлъ прямо черезъ голову Джону) потрудиться сказать, не видитъ ли онъ чего нибудь. Мистеръ Паркесъ извинился, говоря, что онъ только слушаетъ; на что мистеръ Уиллитъ возразилъ съ досадою, что эта манера слушать, съ такимъ особеннымъ выраженіемъ лица, ничуть не пріятна, и что если онъ не можетъ держать лицо какъ другіе люди, то гораздо лучше сдѣлаетъ, завѣсивъ его носовымъ платкомъ. Мистеръ Паркесъ со всѣмъ смиреніемъ обѣщалъ въ другой разъ такъ дѣлать, если понадобится, и Джонъ Уиллитъ, опять обратившись къ Соломону, велѣлъ разсказывать дальше. Маленькій человѣчекъ подождалъ, пока промчался жестокій порывъ вѣтра, потрясшій даже этотъ прочный домъ до основанія, и продолжалъ:

-- Не говорите, чтобъ это было въ моемъ воображеніи, или чтобъ я ослышался. Я слышалъ, какъ вѣтеръ свисталъ по церковнымъ сводамъ, слышалъ, какъ башня качалась и скрипѣла, слышалъ, какъ дождь хлесталъ по стѣнамъ, чувствовалъ, какъ тряслись колокола, слышалъ и этотъ голосъ.

-- Что же онъ сказалъ?-- спросилъ Томъ Коббъ.

-- Не знаю, что. Не знаю даже, говорилъ ли онъ. Онъ закричалъ подобно тому, какъ мы кричимъ, когда во снѣ что-нибудь страшное гонится за нами и вдругъ догонитъ; потомъ онъ замеръ.