Мистеръ Уиллитъ медленно подошелъ къ окошку и приплюснулъ свой жирный носъ къ холодному стеклу; потомъ обернулся назадъ и, заслонивъ глаза рукою, чтобъ не бытъ ослѣплену краснымъ заревомъ огня, пошелъ на свое прежнее мѣсто въ углу камина и расположился привольно, какъ будто желая еще увеличить удовольствіе, доставляемое тепломъ. Наконецъ, взглянувъ на своихъ гостей, онъ сказалъ:
-- Въ одиннадцать часовъ прояснится,-- ни раньше, ни позже,-- ни прежде, ни послѣ.
-- Почему же вы это знаете?-- спросилъ маленькій человѣчекъ, сидѣвшій въ противоположномъ углу комнаты.-- Полнолуніе прошло; мѣсяцъ всходитъ теперь въ девять часовъ.
Джонъ съ важнымъ и торжественнымъ видомъ смотрѣлъ на спрашивавшаго до тѣхъ поръ, пока понялъ всю силу его возраженія; потомъ отвѣчалъ тономъ, которымъ, казалось, хотѣлъ выразить, что наблюденіе за мѣсяцемъ есть исключительное его занятіе или должность и ни до кого болѣе касаться не можетъ:
-- Пожалуйста, ужъ не заботьтесь о мѣсяцѣ. Пусть онъ идетъ себѣ своимъ путемъ; вѣдь я предоставляю вамъ идти своимъ!
-- Надѣюсь, вы не обидѣлись?-- спросилъ маленькій человѣчекъ.
Джонъ опять подождалъ, пока этотъ вопросъ совершенно проникъ въ его голову; потомъ отвѣчалъ: "это еще не обида" -- закурилъ трубку и сталъ выпускать изъ нея дымъ тучами; иногда онъ поглядывалъ искоса на одного изъ посѣтителей, который, закутавшись въ широкій сюртукъ съ огромными отворотами, съ истертыми серебряными галунами и металлическими пуговицами, сидѣлъ поодаль отъ обыкновенныхъ "коренныхъ гостей" "Майскаго-Дерева". Нахлобучивъ шляпу на лицо, онъ, сверхъ того, закрывалъ его рукою, на которую опиралъ голову, и потому казался довольно подозрительнымъ.
Былъ тутъ еще и другой гость въ сапогахъ со шпорами. Онъ сидѣлъ также, нѣсколько поодаль отъ огня; мысли его, судя по скрещеннымъ на груди рукамъ, наморщенному лбу и непочатому стакану вина, стоявшему передъ нимъ на столѣ, заняты были совсѣмъ другими предметами,-- не тѣмъ, о чемъ сейчасъ расуждали хозяинъ и маленькій человѣчекъ.
Этотъ второй гость былъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати восьми, нѣсколько выше средняго роста, и, хоть довольно тщедушный съ виду, но сильный и красивый. Голова его была покрыта не напудренными темнаго цвѣта волосами; платье, подобно сапогамъ (походившимъ на ботфорты нынѣшнихъ кирасировъ), носило на себѣ неоспоримые слѣды дурного состоянія дорогъ. Однакожъ, несмотря на грязь, покрывавшую его платье, оно было щеголевато, даже богато, и обнаруживало въ носившемъ его человѣка не безъ достатка.
Подлѣ него на столѣ лежали увѣсистый хлыстъ и шляпа съ широкими полями; эту шляпу носилъ онъ, безъ сомнѣнія, какъ лучшую защиту отъ немилосердой погоды. Сверхъ того, на столѣ, же лежала пара пистолетовъ въ чушкахъ и короткій плащъ. Лица его почти вовсе не было видно; замѣтны были только длинныя, темныя рѣсницы, которыми оттѣнялись его опущенные глаза; но ловкость пріемовъ и природный вкусъ, замѣтный даже въ платьѣ и пистолетахъ отличной работы, свидѣтельствовали о благородномъ происхожденіи молчаливаго гостя.