-- Надѣюсь, однако, что вы съ милордомъ не станете нынѣшнюю ночь кружить себѣ головы исторіями о кровожадной Маріи,-- сказалъ Джонъ.-- Желалъ бы я, чтобъ проклятой старухи никогда не было на свѣтѣ.
-- Я сказалъ: ступай спать, Джонъ,-- отвѣчалъ секретарь.-- Вѣрно ты не разслышалъ.
-- Отъ вашей кровожадной Маріи, синихъ кокардъ, славной королевы Елисаветы, прочь папство, протестантскаго союза и ораторства,-- продолжалъ Джонъ Грюбэ, не замѣтивъ знаковъ, дѣлаемыхъ секретаремъ, потому что смотрѣлъ по привычкѣ впередъ:-- милордъ почти совсѣмъ помѣшался. Выѣдемъ ли мы со двора, за нами сберется шайка бродягъ и кричитъ:-- "да здравствуетъ Гордонъ!", такъ что мнѣ самого себя стыдно, и я не знаю, куда глаза дѣвать. Пріѣдемъ ли куда въ домъ, они соберутся вокругъ дома, ревутъ и кричатъ, какъ воплощенные дьяволы; а милордъ, чѣмъ бы ихъ велѣть разогнать, выйдетъ на балконъ, дурачится, говоритъ имъ рѣчи, зоветъ ихъ мужами Англіи и земляками, какъ будто онъ ихъ о четь любитъ и благодаренъ имъ за то, что они пришли. Не знаю какъ, только всѣ они, видите, въ какой-то связи съ несчастной кровожадной Маріей и кричатъ ея имя, пока вспотѣютъ. Всѣ они протестанты -- отъ стараго до малаго, а протестанты, видно, любятъ ложки и вообще серебро, какъ скоро дверь не притворена. Еще пусть бы это было самое худшее, пусть бы не было никакого больше вреда; но если вы не заткнете во время глотки гнуснымъ проповѣдникамъ, мистеръ Гашфордъ (я васъ знаю; вы раздуваете огонь), увидите, что вамъ не сдобровать съ ними. Да вотъ, станетъ потеплѣе, и протестантамъ захочется пить: они еще растащатъ весь Лондонъ,-- а я не слыхалъ чтобъ кровожадная Марія доходила до этого когда-нибудь.
Гашфордъ уже давно ушелъ, и слова эти говорены были просто на вѣтеръ. Джонъ Грюбэ нимало не разсердился, замѣтивъ, что Гашфорда нѣтъ, надѣлъ задомъ напередъ свою шляпу, чтобъ не видать и тѣни ненавистной кокарды, и отправился спать; но, идучи, до самой постели продолжалъ качать головою, съ угрюмымъ видомъ.
ХХXVI.
Улыбаясь, но все съ видомъ глубочайшаго смиренія и покорности, пошелъ Гашфордъ въ комнату своего господина, пригладилъ дорогою волосы и сталъ про себя напѣвать псаломъ. Подходя къ дверямъ лорда Джорджа Гордона, онъ откашлялся и запѣлъ громче.
Поразительна была противоположность его занятія въ эту минуту съ выраженіемъ его физіономіи, чрезвычайно злымъ и непріятнымъ. Выдавшійся лобъ почти совершенно закрывалъ глаза его; вздернутая губа образовала презрительную улыбку; даже приподнятыя плечи будто перешептывались украдкою съ длинными, отвислыми ушами.
-- Тс!-- прошепталъ онъ тихо, заглянувъ въ дверь спальни.-- Онъ, кажется, спитъ. Дай Богъ, чтобъ онъ въ самомъ дѣлѣ спалъ! Излишнее бодрствованіе, излишнія заботы, излишнее размышленіе -- о! Сохрани его небо за его мученичество! Вотъ праведникъ, если на этомъ развратномъ свѣтѣ живали когда-нибудь праведники.
Онъ поставилъ свѣчу на столъ и на цыпочкахъ подошелъ къ огню; сѣлъ въ кресла, спиною къ постели, и продолжалъ, будто думая вслухъ, говорить самъ съ собою:
-- Избавитель отечества и отечественной вѣры, другъ бѣдныхъ соотчичей, врагъ гордыхъ и жестокихъ; любимый отверженными и угнетенными, обожаемый сорока тысячами смѣлыхъ и благочестивыхъ англійскихъ сердецъ -- какъ счастливъ онъ, какъ счастливъ сонъ его...-- Тутъ онъ вздохнулъ, погрѣлъ руки и потрясъ головою, какъ человѣкъ, у котораго сердце переполнено, вздохнулъ еще разъ и опять погрѣлъ руки.