-- Ему снится, что онъ жидъ,-- сказалъ онъ самъ съ собою, затворивъ дверь спальни.-- Еще онъ попадетъ въ жиды передъ смертью. Онъ такъ туда и смотритъ. Что-жъ! Пожалуй! Между жидами есть богатые люди... Бритье очень затруднительно; -- впрочемъ, оно было бы мнѣ кстати. Но покамѣстъ будемъ строжайшими христіанами. Нашъ пророческій девизъ пригодится ко всѣмъ религіямъ; это утѣшаетъ меня.-- Среди такихъ размышленій объ этомъ источникѣ утѣшенія, онъ вошелъ въ трактиръ и спросилъ себѣ завтракъ.
Лордъ Джорджъ проворно одѣлся (его простой туалетъ скоро оканчивался), и столько же воздержный въ пищѣ и въ питьѣ, сколько пуританинъ въ одеждѣ, онъ съ своей стороны скоро кончилъ завтракъ. Но секретарь былъ болѣе преданъ земнымъ благамъ, или можетъ быть болѣе заботился поддержать въ бодрости свои силы и духъ для великаго протестантскаго дѣла; потому ѣлъ и пилъ до послѣдней минуты, и даже нужно было три или четыре напоминанія со стороны Джона Грюбэ прежде, чѣмъ онъ рѣшился разстаться съ обильными съѣстными припасами мистера Уиллита.
Наконецъ, онъ сошелъ съ лѣстницы, утирая сальныя губы и, заплативъ счетъ Джону Уиллиту, сѣлъ на лошадь. Лордъ Джорджъ, прохаживавшійся передъ домомъ съ важными тѣлодвиженіями и торжественно разговаривая самъ съ собою, также вспрыгнулъ на сѣдло. Отвѣтивъ на вѣжливый поклонъ стараго Уиллита и на привѣтствія дюжины зѣвакъ, которые, услышавъ, что изъ "Майскаго-Дерева" поѣдетъ живой лордъ, собрались у воротъ,-- они поскакали далѣе; храбрый Джонъ Грюбэ ѣхалъ за ними.
Если мистеръ Уиллитъ уже ночью принялъ милорда Джорджа Гордона за нѣсколько страннаго джентльмена, то утромъ это мнѣніе еще болѣе утвердилось въ немъ и во сто разъ увеличилось. Онъ до того прямо, какъ свѣчка, сидѣлъ на своей костлявой лошади, съ длинными, прямыми волосами, развѣвающимися по вѣтру; всѣ члены его были до того угловаты и остры; локти, подпертые подъ бока, выдавались такъ некрасиво; вся его фигура такъ тряслась и дрожала при всякомъ прыжкѣ коня, что трудно было представить себѣ всадника болѣе уродливаго и страннаго. Вмѣсто бича, онъ держалъ въ рукѣ большую палку съ золотымъ шаромъ, въ родѣ тѣхъ, что нынче носятъ швейцары; и манера, какъ онъ держалъ это забавное оружіе, то передъ собою, какъ кавалеристъ саблю, то на плечѣ, какъ ружье, то между большимъ и указательнымъ пальцемъ, но всегда нѣсколько неловко и неудачно -- не мало усиливала забавный видъ его наружности. Прямой, тощій и напыщенный, по-старинному одѣтый и -- нарочно или случайно -- хвастливо выказывая всѣ свои странности въ поступи, ухваткахъ и тѣлодвиженіяхъ, онъ разсмѣшилъ бы самаго серьезнаго зрителя и вполнѣ подалъ поводъ къ улыбкамъ и насмѣшливымъ перешептываньямъ, которыя сопровождали его отъѣздъ изъ "Майскаго-Дерева".
Ни мало, однакожъ, не замѣчая производимаго имъ впечатлѣнія онъ продолжалъ ѣхать подлѣ своего секретаря и почти всю дорогу разговаривалъ самъ съ собою, пока, наконецъ, имъ осталось одна или двѣ мили отъ Лондона, гдѣ мѣстами стали попадаться прохожіе, которые знали его въ лицо, показывали другимъ на него пальцами, иногда останавливались, смотрѣли ему вслѣдъ и шутя или серьезно, какъ случалось, кричали: "Ура Джординъ! Прочь папство"! На это онъ обыкновенно величаво снималъ шляпу и кланялся. Когда они въѣхали въ городъ и проѣзжали по улицамъ, эти знаки вниманія сдѣлались многочисленнѣе, одни смѣялись, другіе шептались, иные отворачивались и улыбались, иные удивлялись, кто это такой, нѣкоторые бѣжали рядомъ съ нимъ по мостовой и кричали "виватъ". Если встрѣчалось на дорогѣ много телѣгъ, носилокъ и каретъ, онъ тотчасъ останавливался и кричалъ, снявъ шляпу: "Джентльмены, прочь папство!" На что эти джентльмены отвѣчали громкимъ и многократнымъ крикомъ; потомъ онъ опять ѣхалъ впередъ человѣками съ двадцатью ужасной сволочи, которая бѣжала за его лошадью и кричала изо всѣхъ силъ.
Сверхъ того, на улицахъ было множество старыхъ женщинъ, которыя всѣ его знали. Нѣкоторыя изъ нихъ -- не изъ очень высокаго сословія, носильщицы и торговки овощами -- хлопали морщинистыми руками и тонкимъ, визгливымъ, отвратительнымъ голосомъ кричали: "Ура, милордъ!" Другія дѣлали ему ручкою, махали носовыми платками, вѣерами и зонтиками или отворяли окна и звали прочихъ, находившихся въ комнатѣ, подойти и посмотрѣть. Всѣ эти знаки своей "популярности" онъ принималъ съ большою важностью и вниманіемъ, раскланивался низко и такъ часто, что везъ шляпу больше въ рукѣ, нежели на головѣ; на дома, мимо которыхъ проѣзжалъ, глядѣлъ онъ какъ человѣкъ, имѣющій торжественный въѣздъ и, однако, не гордящійся этимъ.
Такъ проѣхали они (къ несказанной досадѣ Джона Грюбэ) Уайтчепель во всю его длину Линденголлъ-Стритъ и Чипсайдъ, до церкви св. Павла. У самаго собора онъ остановился и поговорилъ съ Гашфордомъ; потомъ взглянулъ на верхъ собора и покачалъ головою, будто говоря: "церковь въ опасности!" Окружающіе снова заревѣли во все горло, и поѣздъ опять тронулся съ сильнымъ крикомъ черни и еще нижайшими, противъ прежняго, поклонами.
Они поѣхали вдоль берега, по Суадловъ-Стриту, въ Оксфордскую улицу, а оттуда въ его домъ въ Уэльбекъ-Стритѣ, недалеко отъ Кэвендишъ-Сквера, куда провожали его дюжины двѣ зѣвакъ; у крыльца онъ простился съ ними въ слѣдующихъ короткихъ словахъ: "Джентльмены, прочь папство! Прощайте! Спаси васъ Богъ!" Но рѣчь эта, сверхъ ожиданія, слишкомъ краткая, принята была съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ и крикомъ: "рѣчь, рѣчь!" Лордъ Джорджъ, наконецъ, согласился бы на это желаніе, еслибъ Джонъ Грюбэ, отправляясь въ конюшню, не бросился вдругъ со всѣми тремя лошадьми въ народъ, такъ что толпа разсѣялась по сосѣднимъ полямъ и тотчасъ начала заниматься орлянкою, травлею, четомъ и нечетомъ, лунками и прочими протестантскими играми.
Послѣ обѣда лордъ Джорджъ опять вышелъ въ черномъ бархатномъ кафтанѣ, штанахъ и камзолѣ изъ гордоновой матеріи, такого же квакерскаго покроя; и въ этомъ нарядѣ, сдѣлавшись въ десять разъ страннѣе и забавнѣе прежняго, пошелъ онъ пѣшкомъ въ Вестминстеръ. Гашфордъ занимался между тѣмъ дѣлами и еще не кончилъ ихъ, какъ вскорѣ послѣ сумерекъ вошелъ Джонъ Грюбэ и доложилъ о посѣтителѣ.
-- Пускай войдетъ,-- сказалъ Гашфордъ.