-- Ты говоришь какъ надобно мужчинѣ,-- сказалъ мистеръ Тэппертейтъ;-- ударимъ же по рукамъ.-- За этимъ примиреніемъ, онъ привелъ слово въ дѣло; и какъ Гогъ охотно принялъ его предложеніе, церемонія исполнилась съ видомъ большой искренности.
-- Я замѣтилъ,-- сказалъ мистеръ Тэппертейтъ, обратясь къ собранію:-- что мы съ этимъ братомъ старые знакомые.-- Ты ужъ ничего больше не слыхалъ о бездѣльникѣ, а?
-- Ни слова,-- отвѣчалъ Гогъ.-- Да и не ручаюсь, и не думаю, что когда-нибудь услышу. Онъ, вѣрно, ужъ давно умеръ.
-- Надобно надѣяться, какъ для блага человѣчества вообще, такъ и для блага общества въ особенности, что онъ умеръ,-- сказалъ мистеръ Тэппертейтъ, потирая ладонью по ногамъ и смотря на нее отъ времени до времени.-- Не почище ли у тебя другая рука? Все такая же грязь. Ну, одинъ ударъ пусть будетъ за мною. Мы сочтемъ, что онъ сдѣланъ, если ты согласенъ.
Тотъ опять захохоталъ и на этотъ разъ до такой степени предался своему безумному смѣху, что, казалось, вывихнетъ себѣ всѣ члены, и все тѣло его разломится на части. Но мистеръ Тэппертейтъ, отнюдь не оскорбляясь этою необыкновенною веселостью, смотрѣлъ на него съ величайшею благосклонностью, даже удостоивалъ смѣяться вмѣстѣ съ нимъ, сколько это могъ дѣлать человѣкъ его ранга, не теряя изъ виду приличія и гордости, которыхъ требуютъ отъ людей знатныхъ.
Мистеръ Тэппертейтъ не остановился на этомъ, какъ сдѣлали бы многіе обыкновенные характеры, а подозвалъ своихъ двухъ лейтенантовъ, представилъ имъ Гога и рекомендовалъ, объявляя, что это такой человѣкъ, котораго нельзя довольно оцѣнить во времена, какія они теперь переживаютъ. Далѣе оказалъ онъ ему честь замѣчаніемъ, что Гогъ -- пріобрѣтеніе, которымъ могло бы гордиться даже общество бульдоговъ, и по нѣкоторомъ испытаніи, нашедь его совершенно къ тому готовымъ и расположеннымъ (Гогъ былъ ни мало не разборчивъ и въ этотъ вечеръ связался бы со всякимъ для какой угодно цѣли), началъ тутъ же необходимые предварительные обряды. "Заслуга получила свой вѣнецъ", и это очень обрадовало мистера Денни, какъ самъ онъ увѣрялъ съ разными рѣдкими и необыкновенными проклятіями; въ самомъ дѣлѣ, это доставило всему обществу искреннее удовольствіе.
-- Дѣлайте изъ меня что хотите!-- вскричалъ Гогъ, выпивая кружку, которую уже не разъ опорожнилъ.-- Давайте мнѣ какую хотите должность. Я вашъ. Я готовъ. Это мой капитанъ,-- мой начальникъ. Ха, ха, ха! Пусть онъ только мнѣ скомандуетъ, такъ я одинъ пойду на цѣлый парламентъ!-- При этихъ словахъ онъ такъ сильно ударилъ мистера Тэппертейта по спинѣ, что маленькая фигурка его обратилась, казалось, въ чистое ничто, и опять заревѣлъ такъ, что дѣти сосѣдняго Дома Призрѣнія попросыпались въ своихъ колыбелькахъ.
Въ самомъ дѣлѣ, мысль, что въ ихъ товариществѣ было нѣчто странное, совершенно, казалось, овладѣла его грубымъ умомъ. Ужъ одно то обстоятельство, что покровителемъ былъ у него великій мужъ, котораго онъ могъ раздавить одной рукою, представлялось ему до того страннымъ и смѣшнымъ, что имъ овладѣлъ родъ дикаго веселья, которому его грубая природа поддалась совершенно. Онъ кричалъ и ревѣлъ, сто разъ пилъ за здоровье мистера Тэппертейта, клялся, что онъ бульдогъ отъ всего сердца, и обѣщалъ быть вѣрнымъ ему до послѣдней капли крови.
Всѣ эти комплименты мистеръ Тэппертейтъ принималъ, какъ вещи, которыя сами по себѣ разумѣются и которыя хоть и лестны, но въ сущности, однакожъ, не болѣе, какъ должная дань его громадному превосходству. Его гордая увѣренность еще болѣе потѣшала Гога; однимъ словомъ, великанъ и карликъ заключили между собою дружбу, которая обѣщала быть продолжительною, потому что одинъ считалъ повелѣваніе своимъ правомъ, а другой забавлялся повиновеніемъ. Но Гогъ отнюдь не былъ просто сострадательнымъ партизаномъ, который бы задумался дѣйствовать безъ приказу; напротивъ, когда мистеръ Тэппертейтъ влѣзь на порожнюю бочку, стоявшую, подобно ораторской каѳедрѣ въ комнатѣ, и началъ говорить вольную рѣчь о страшномъ кризисѣ, Гогъ сталъ подлѣ оратора, и хоть самъ едва не лопался со смѣха при каждомъ его словѣ, однако помахивалъ своею дубиною на насмѣшниковъ такъ значительно, что тѣ, которымъ сначала всего больше хотѣлось прервать оратора, замѣною становились внимательнѣе и громко рукоплескали.
Между тѣмъ, въ харчевнѣ не все шутило и шумѣло и не все общество слушало рѣчь. На другомъ концѣ залы (длинной комнаты съ низкимъ потолкомъ), нѣсколько человѣкъ все время занимались серьезнымъ разговоромъ, и какъ скоро одни изъ этихъ людей уходили, тотчасъ подходили другіе и занимали ихъ мѣсто, какъ будто смѣняясь между собою на часахъ; смѣны происходили постоянно каждые полчаса, по бою часовъ. Люди эти очень много шептались между собою, держались поодаль и часто озирались будто опасаясь быть подслушанными: двое или трое изъ нихъ вносили, повидимому, въ книги извѣстія прочихъ; а когда не были этимъ заняты, то обыкновенно одинъ изъ нихъ бралъ лежащія на столѣ газеты и изъ "St. Jame's Chronicle", ,,Herald", "Chronicle" или "Public Аdvertiser" читалъ прочимъ тихимъ голосомъ какое-нибудь мѣсто, имѣвшее связь съ предметомъ, въ которомъ всѣ они принимали столько участія. Но наибольшую привлекательность имѣлъ, повидимому, памфлетъ, подъ названіемъ "Громовержецъ", который занималъ ихъ и, какъ полагали тогда, выходилъ непосредственно отъ общества. Его безпрестанно спрашивали, и какъ скоро онъ былъ прочитываемъ передъ усердной толпою слушателей, или кѣмъ-нибудь про себя, всегда за этимъ слѣдовали шумныя рѣчи и дикіе взгляды.