При словѣ "или тебя", мистриссъ Уарденъ невольно снизошла до улыбки. Въ этой мысли было нѣчто лестное.-- Въ такихъ обстоятельствахъ, разумѣется,-- сказала она, зарумянившись.
-- Въ такихъ обстоятельствахъ!-- повторилъ слесарь.-- Ну да, такія бы и были обстоятельства. Даже Меггсъ не уцѣлѣла бы. Какой-нибудь черный барабанщикъ, съ большой чалмой на головѣ, унесъ бы ее, и еслибъ онъ не слишкомъ былъ терпѣливъ на царапанье и кусанье, плохо бы ему тутъ пришлось, я думаю. Ха, ха, ха! Барабанщику я простилъ бы, пожалуй. Никакъ бы не хотѣлось, чтобъ ему бѣдняжкѣ помѣшали.-- Тутъ слесарь такъ расхохотался, что слезы выступили на глазахъ, къ великому неудовольствію мистриссъ Уарденъ, которую ужасала и возмущала мысль, что такая ревностная протестантка и такая достолюбезная женщина, какъ Меггсъ, будетъ похищена идолопоклонникомъ негромъ.
Шутка Габріеля въ самомъ дѣлѣ грозила серьезными слѣдствіями и имѣла бы ихъ безъ сомнѣнія; но, къ счастію, въ эту минуту легкая ножка скользнула черезъ порогъ, Долли вбѣжала въ комнату, бросилась отцу на шею и крѣпко обняла его.
-- Насилу-то!-- воскликнулъ Габріель.-- Да какая ты хорошенькая, Долли! Да какъ ты поздно воротилась, душа моя!
Какая она хорошенькая!.. Хорошенькая? Да еслибъ онъ перебралъ всѣ похвальныя прилагательныя, какія есть въ словарѣ, и тогда бы похвала его была недостаточна. Когда и гдѣ на свѣтѣ видана такая полненькая, лукавая, ловкая, быстроглазая, обольстительная, обворожительная, всепобѣждающая, съ ума сводящая вертушка, какъ Долли? Что была Долли за пять лѣтъ передъ теперешнею Долли! Сколько каретниковъ, сѣдельниковъ, столяровъ и мастеровъ другихъ полезныхъ искусствъ покидали съ тѣхъ поръ отцовъ, матерей, сестеръ, а пуще всего кузинъ, изъ любви къ ней! Сколько незнакомцевъ -- съ громаднымъ состояніемъ, если не съ титлами, поджидали впотемкахъ на углу улицы и золотыми гинеями искушали неподкупную Меггсъ взяться за сватовство въ видѣ любовныхъ писемъ! Сколько безутѣшныхъ отцовъ и почтенныхъ торговцевъ приходило съ тою же цѣлью на поклонъ къ слесарю, съ ужасными разсказами про сыновей, какъ они теряли аппетитъ, запирались въ темныхъ спальняхъ, прогуливались въ уединенныхъ предмѣстьяхъ, съ исхудалыми лицами, и все это отъ прелестей и жестокостей Долли Уарденъ! Сколько молодыхъ людей, которые, оказывавъ прежде безпримѣрное постоянство, по той же причинѣ вдругъ становились вѣтрены и непостоянны, и разгоняли печаль отвергнутой любви тѣмъ, что начинали обрывать молотки у дверей и разбивать будки хилыхъ ночныхъ сторожей! Сколько навербовала она рекрутовъ на службу короля на морѣ и на сушѣ, приводя въ отчаяніе его влюбленныхъ подданныхъ отъ восемнадцати до двадцати пяти лѣтъ включительно! Сколько молодыхъ дамъ публично, со слезами на глазахъ, увѣряли, что она, по ихъ мнѣнію, слишкомъ низка, слишкомъ высока, слишкомъ горяча, слишкомъ холодна, слишкомъ толста, слишкомъ худа, слишкомъ бѣлокура, слишкомъ черноволоса -- слишкомъ все, что угодно, только не хороша! Сколько старыхъ женщинъ благодарили Бога на своихъ пересудныхъ засѣданіяхъ, что ихъ дочери не похожи на нее, желали, чтобъ съ ней не кончилось худомъ, но не предвидѣли ничего добраго, удивлялись, что жъ такое нашли въ ней люди, и приходили, наконецъ, къ тому заключенію, что она начинаетъ вянуть, или никогда не цвѣла, и что она просто только обморочила всѣхъ...
Однакожъ, это была та же самая Долли Уарденъ, такая причудливая и разборчивая, что до сихъ поръ называлась все еще Долли Уарденъ, съ ея очаровательными улыбками, ямочками на щекахъ, ласковыми взорами; и такъ же мало думала она о пятидесяти или шестидесяти молодыхъ людяхъ, которые, можетъ быть, въ эту минуту умирали отъ любви къ ней, какъ о пятидесяти или шестидесяти устрицахъ, которымъ не посчастливилось въ любви и которыхъ потомъ изготовляли на завтракъ.
Долли обняла, какъ мы ужъ сказали, отца, потомъ мать, и отправилась съ ними въ маленькую залу, гдѣ ужъ накрытъ былъ столъ къ обѣду, и гдѣ миссъ Меггсъ -- немножко худощавѣе и костлявѣе, чѣмъ пять лѣтъ назадъ -- встрѣтила ихъ съ истерическимъ зѣвкомъ, который, собственно, долженъ бы быть улыбкою. Въ руки этой нѣжной дѣвы передала Долли свою шляпку и плащъ (все это жестокое, хитрое, очаровательное!) и сказала со смѣхомъ, неуступавшимъ звонкостью музыкѣ слесаря:-- Какъ я всегда рада, когда опять дома!
-- И мы всегда рады, Долли,-- сказалъ отецъ, гладя ея темнорусую головку:-- когда ты дома. Поцѣлуй меня.
Еслибъ случился тутъ кто-нибудь изъ породы мужчинъ (къ счастію, ни одного не было) и увидѣлъ, какъ она поцѣловала отца, тотъ замучился бы завистью.-- Не нравится мнѣ, что ты ходишь въ "Кроличью Засѣку",-- сказалъ слесарь:-- я не люблю разставаться съ тобою. А что тамъ новаго, Долли?!
-- Я думаю, ты ужъ знаешь, что тамъ новаго,-- отвѣчала дочь.-- Ну, конечно, ты ужъ знаешь.