День, другой, третій и еще нѣсколько дней напрасно ждалъ слесарь объясненія загадки. Часто, по наступленіи ночи, ходилъ онъ въ ту улицу и смотрѣлъ на коротко знакомый домъ; каждый разъ виднѣлась и свѣча сквозь щели оконнаго ставня, а внутри все было недвижимо, тихо и печально, какъ въ могилѣ. Габріель не хотѣлъ испытывать благосклонности мистера Гэрдаля неповиновеніемъ его строгому приказанію и не смѣлъ постучаться къ нему въ дверь или какимъ-нибудь образомъ обличить свое присутствіе. Но когда бы ни привлекало его туда участіе и любопытство -- а это случалось нерѣдко -- всякій разъ виднѣлась свѣча.
Впрочемъ, еслибъ онъ и зналъ, что происходило внутри, загадка таинственнаго ночного бдѣнія не разрѣшилась бы для него этимъ. Въ сумерки запирался мистеръ Гэрдаль, а на разсвѣтѣ опять выходилъ изъ дома. Онъ не пропускалъ ни одной ночи, приходилъ и уходилъ всегда одинъ и дѣлалъ всякій разъ одно и то же.
Его поведеніе состояло въ слѣдующемъ. Какъ скоро смеркалось, онъ являлся въ домъ, зажигалъ свѣчу, обходилъ всѣ комнаты и осматривалъ ихъ съ величайшимъ вниманіемъ; потомъ возвращался въ нижнюю комнату, клалъ шпагу и пистолеты на столъ и сидѣлъ тамъ до утра.
Обыкновенно приносилъ онъ съ собою книгу и пытался читать, но не могъ читать внимательно и пяти минутъ сряду. Малѣйшій шорохъ извнѣ тревожилъ его; шаги проходившихъ по улицѣ производили въ немъ біеніе сердца.
Онъ бралъ съ собою также и пищу на долгіе, одинокіе часы: обыкновенно кусокъ хлѣба и мяса и небольшую бутылку вина. Вино мѣшалъ онъ съ водою и пилъ его съ такою лихорадочною жаждой, какъ будто горло у него пересохло; но рѣдко нарушалъ свой постъ хоть маленькимъ ломтикомъ хлѣба.
Если это добровольное пожертвованіе спокойствіемъ происходило, какъ начиналъ думать послѣ нѣкотораго размышленія слесарь, отъ какого-нибудь суевѣрія, отъ ожиданія, что сбудется какой-нибудь сонъ или видѣніе, относящееся къ происшествію, столько лѣтъ его озабочивавшему, и если онъ ждалъ явленія какого-нибудь призрака, то все же онъ не обнаруживалъ никакого слѣда страха или робости. Его серьезныя черты выражали самую непоколебимую рѣшимость; лобъ его былъ наморщенъ, губы сжаты, будто отъ глубоко и твердо обдуманнаго намѣренія; и если при какомъ-нибудь шумѣ онъ вскакивалъ съ мѣста и прислушивался, то очевидно вскакивалъ не отъ страха, а отъ надежды; тогда хватался онъ за шпагу, какъ будто наступала наконецъ пора, крѣпко сжималъ ее въ рукѣ и прислушивался съ сверкающимъ и бодрымъ взоромъ до тѣхъ поръ, пока замолкалъ шумъ.
Много разъ онъ обманывался такимъ образомъ, ибо вскакивалъ почти при каждомъ шорохѣ; но постоянство его не колебалось. Все еще каждую ночь являлся онъ на свое мѣсто, сторожилъ попрежнему неусыпно; проходила ночь за ночью, день за днемъ, а онъ все еще продолжалъ бодрствовать.
Такъ прошли цѣлыя недѣли; онъ нанялъ себѣ въ Вокзголѣ квартиру, гдѣ отдыхалъ днемъ, и оттуда, при благопріятномъ теченіи, ѣздилъ обыкновенно черезъ Вестминстеръ къ Лондонскому Мосту водою, избѣгая многолюдныхъ улицъ.
Однажды вечеромъ, незадолго до сумерекъ, шелъ онъ своимъ обычнымъ путемъ по берегу, чтобъ пробраться чрезъ Вестминстергаллъ къ дворцовой площади и тамъ нанять лодку до Лондонскаго Моста. Довольно большая толпа народа собралась вокругъ обоихъ парламентскихъ зданій и смотрѣла на входившихъ и выходившихъ членовъ парламента, раздавая имъ, по извѣстному образу мыслей каждаго, похвалу или порицаніе. Продираясь сквозь толпу, слышалъ онъ разъ или два довольно обыкновенный крикъ: "прочь папство!" Впрочемъ, онъ почти не обратилъ на него вниманія, видя, что праздные крикуны принадлежали къ самому низшему классу, и съ полнымъ равнодушіемъ продолжалъ путь свой.
Въ Вестминстергаллѣ толпилось много небольшихъ группъ и кружковъ: одни глядѣли вверхъ на великолѣпную крышу и лучи заходящаго солнца, которые, отлого падая въ маленькія окна, становились слабѣе, слабѣе и гасли въ темнотѣ, скоплявшейся внизу; другіе, гуляки мастеровые, возвращавшіеся съ работы, или люди, спѣшившіе только пройти, будили эхо своими голосами и то и дѣло отворяли маленькую дверь, выходя на улицу; иные, занятые жаркимъ разговоромъ о политическихъ или частныхъ дѣлахъ, медленно прохаживались съ потупленными взорами, и, судя по положенію ихъ, казалось, только слушали другъ друга. Тутъ толпа кувыркающихся мальчишекъ производила совершенно вавилонское столпотвореніе въ воздухѣ; тамъ ходило взадъ и впередъ одинокій человѣкъ, полудуховный, полунищій, съ голоднымъ изнеможеніемъ во взорѣ и поступи; мимо его бѣжалъ разсыльный мальчикъ, вертя на рукѣ корзину и едва не обрушивая кровли своимъ пронзительнымъ свистомъ; между тѣмъ, какъ боязливый ученикъ среди игры пряталъ свой мячъ въ карманъ, завидѣвъ издали гонителя своего. Это было то время вечера, когда, если зажмуришь глаза и тотчасъ снова откроешь ихъ, то темнота цѣлаго часа соберется, кажется, въ одну секунду. По гладко выложенной мостовой все еще безпрестанно раздавалось шарканье и шумъ шаговъ; по временамъ захлопывались огромныя ворота, и отголосокъ громомъ прокатывался по зданію, заглушая всякій другой звукъ.