-- Любезный другъ, добрый Гэрдаль, вы ослѣплены страстью -- это очень натурально, чрезвычайно натурально; но вы не отличаете друзей отъ враговъ.
-- Я знаю всѣхъ ихъ, сэръ; я очень могу ихъ различить,-- возразилъ онъ, внѣ себя отъ гнѣва.-- Сэръ Джонъ! Милордъ! Слышали вы меня? Или вы трусы?
-- Полноте, сэръ,-- сказалъ ему человѣкъ, протѣснившійся сквозь толпу и насильно отведшій его на лѣстницу:-- оставьте это. Старайтесь только уѣхать, ради Бога. Что сможете вы противъ такого множества? А вѣдь еще цѣлая толпа ихъ стоитъ въ ближней улицѣ; они сейчасъ появятся изъ-за угла (въ самомъ дѣлѣ, народъ начиналъ прибывать), ими овладѣетъ бѣшенство въ первомъ жару схватки. Ну, ступайте же скорѣе, сэръ, или, помяните мое слово, они поступятъ съ вами хуже, чѣмъ поступили бы тогда, еслибъ каждый мужчина изъ этой сволочи былъ баба, и баба эта была кровожадная Марія. Ступайте, сэръ, спѣшите какъ можно скорѣе.
Мистеръ Гэрдаль, начавшій уже чувствовать боль отъ раны, увидѣлъ благоразуміе этого добраго совѣта и сошелъ съ лѣстницы при помощи незнакомаго доброжелателя. Джонъ Грюбэ (это былъ онъ) помогъ ему сѣсть въ лодку и такъ сильно оттолкнулъ ее, что она подвинулась футовъ на тридцать по водѣ, потомъ закричалъ лодочнику, чтобъ онъ гребъ, какъ прилично истинному англичанину, и спокойно воротился назадъ.
Чернь сначала не шутя хотѣла наказать Джона Грюбэ за такое вмѣшательство; но какъ тотъ смотрѣлъ здоровымъ и хладнокровнымъ молодцомъ, да сверхъ того носилъ ливрею лорда Джорджа, то народъ одумался и удовольствовался тѣмъ, что пустилъ въ лодку тучу мелкихъ каменьевъ, которые тихо попадала въ воду, ибо лодка скользнула уже подъ мостъ и быстро катилась по срединѣ рѣки.
Послѣ этого пріятнаго приключенія, толпа начала искать другихъ удовольствій, стучалась чисто по-протестантски въ двери обывательскихъ домовъ, разбила нѣсколько фонарей и поколотила четырехъ констеблей. Но когда пронесся слухъ, что послано за отрядомъ гвардіи, толпа проворно разбѣжалась и очистила всю улицу.
XLV.
Когда скопище разсѣялось и, раздѣлясь на одинокія кучки, пустилось по разнымъ направленіямъ, на сценѣ волненія оставался еще одинъ человѣкъ. То былъ Гашфордъ; ушибленный паденіемъ и еще больше раздраженный понесеннымъ оскорбленіемъ, онъ ковылялъ взадъ и впередъ съ проклятіями и угрозами на устахъ.
Не въ характерѣ секретаря было выражать свою злобу только слоями. Истощая припадокъ бѣшенства въ этихъ ругательствахъ, онъ пристально остановилъ взоръ на двухъ человѣкахъ, которые, когда разлился паническій страхъ, скрылись вмѣстѣ съ прочими, но потомъ опять воротились, и при свѣтѣ мѣсяца видно было какъ они прохаживались, разговаривая другъ съ другомъ.
Онъ не сдѣлалъ ни шагу, чтобъ подойти къ нимъ, но терпѣливо выжидалъ на темной сторонѣ улицы, пока они, соскучившись ходить взадъ и впередъ, пошли вмѣстѣ прочь. Онъ пошелъ за ними, но держался все въ нѣкоторомъ разстояніи такъ, что имѣлъ ихъ въ виду, не будучи ими видимъ.