-- Я зналъ, что вамъ это понравится,-- сказалъ Гашфордъ и потрясъ ему руку:-- я такъ и думалъ. Доброй ночи! Не безпокойся, Денни: я найду дорогу одинъ. Можетъ быть, мнѣ случится и опять заходить сюда; мнѣ пріятно было бы приходить и уходить, не тревожа васъ. Я самъ найду дорогу. Доброй ночи!
Онъ вышелъ и затворилъ за собою дверь. Они посмотрѣли другъ на друга и кивнули головами въ знакъ согласія. Денни раздулъ огонь.
-- Это ужъ что-то побольше прежняго!-- сказалъ онъ
-- Ну, разумѣется!-- воскликнулъ Гогъ.-- Это мнѣ по сердцу!
-- Я слыхалъ,-- сказалъ задумчиво палачъ:-- что у мистера Гашфорда чудесная память и удивительное постоянство: онъ никогда ничего не забываетъ и не прощаетъ. Выпьемъ же за его здоровье!
Гогъ былъ очень радъ выпить; при этомъ тостѣ онъ ужъ не плескалъ вина на полъ; а какъ секретарь былъ человѣкъ по душѣ имъ, то они выпили его здоровье въ большихъ, полныхъ стаканахъ.
XLVI.
Между тѣмъ, какъ самыя черныя страсти самыхъ черныхъ людей дѣйствовали такимъ образомъ втайнѣ, случилось происшествіе, вторично разстроившее жизнь двухъ особъ, которыхъ разсказъ нашъ давно потерялъ изъ виду и къ которымъ теперь онъ опять долженъ возвратиться.
Въ одномъ изъ англійскихъ уѣздныхъ городковъ,-- жители его питались работою рукъ своихъ, плетя солому, изъ которой другіе приготовляли шляпки, шляпы и прочіе предметы одежды,-- укрывшись подъ вымышленнымъ именемъ, въ тихой, однообразной и безрадостной нищетѣ, съ единственною постоянною заботою о насущномъ хлѣбѣ, жилъ Бэрнеби съ матерью. Бѣдная хижина ихъ не видала въ своихъ стѣнахъ никого посторонняго съ тѣхъ поръ, какъ пять лѣтъ назадъ, впервые нашли они прибѣжище подъ ея кровлею; съ прежнимъ свѣтомъ, изъ котораго они бѣжали, не сохранили они также ни малѣйшаго сношенія. Мирно трудиться про себя и быть въ состояніи посвящать свои труды и жизнь несчастному сыну,-- вотъ все, чего желала вдова. Если участь человѣка, снѣдаемаго тайною заботою, можно когда-нибудь называть счастіемъ, то она была теперь счастлива. Спокойствіе, самоотверженіе и нѣжная любовь къ сыну, столько нуждавшемуся въ ней, составляли тѣсный кругъ ея семейныхъ радостей, и, пока кругъ этотъ не былъ разрушенъ, она была довольна.
Надъ Бэрнеби, напротивъ, истекшіе годы пронеслись, какъ вѣтеръ. Ежедневно свѣтившее солнце въ продолженіе многихъ лѣтъ не пробудило ни одного луча разумности въ душѣ его; никакого утра не разсвѣтало въ его длинной, мрачной ночи. Иногда сидѣлъ онъ по цѣлымъ днямъ сряду на низкой скамейкѣ у огня и передъ дверью хижины, прилежно занятый работою (онъ перенялъ ремесло матери) и слушалъ, бѣдный, исторіи, которыя она ему все сызнова разсказывала, употребляя ихъ какъ приманку, чтобъ держать его постоянно на глазахъ у себя. У него не было ни малѣйшей памяти на эти разсказы; вчерашнія исторіи утромъ были для него опять новы; но онъ любилъ ихъ на минуту, и если былъ въ хорошемъ расположеніи духа, терпѣливо сидѣлъ дома, слушалъ ея разсказы, какъ малый ребенокъ, и весело работалъ отъ восхода солнца до тѣхъ поръ, пока темнота не позволяла ничего разглядѣть.