Въ другое время -- и тогда скуднаго заработка едва доставало имъ на самую необходимую пищу -- онъ гулялъ на свободѣ съ разсвѣта до той поры, когда сумерки становились ночью. Почти никому изъ жителей, даже изъ дѣтей, не было времени на праздное гулянье, и такимъ образомъ людей онъ не могъ имѣть товарищами. Въ самомъ дѣлѣ, изъ тысячи человѣкъ нашлось бы немного такихъ, которые бы могли сравняться съ нимъ въ неутомимости скитанія. Но, къ счастію, тамъ было около двадцати бѣгающихъ на волѣ собакъ, которыя принадлежали сосѣдамъ и оказывали ему тѣ же услуги, какъ и люди. Двѣ, три, а иногда и полдюжины ихъ съ лаемъ бѣжали за нимъ вслѣдъ, когда онъ отправлялся на долгую прогулку, въ которой проходилъ цѣлый день; къ ночи, проголодавшіяся собаки съ отбитыми ногами прихрамывали домой, а Бэрнеби, вмѣстѣ съ солнечнымъ восходомъ, ужъ опять былъ на горахъ, въ сопровожденіи нѣсколькихъ товарищей того же рода, которыхъ вечеромъ онъ приводилъ домой въ такомъ же состояніи, какъ и прежнихъ. Во всѣхъ этихъ странствованіяхъ участвовалъ Грейфъ, сидя въ корзинкѣ за спиною хозяина, и если они странствовали въ хорошую погоду и въ веселомъ расположеніи, то ни одна собака не могла лаять такъ громко, какъ кричалъ воронъ.

Удовольствія ихъ въ этихъ странствованіяхъ были довольно просты. Корки хлѣба и ломтика мяса съ водою изъ родника или ручья достаточно было для ихъ обѣда. Бэрнеби бѣгалъ и прыгалъ, пока уставалъ, потомъ ложился въ высокой травѣ, либо подлѣ густой ржи, либо подъ тѣнью высокаго дерева, и смотрѣлъ на легкія облачка, летѣвшія по синему небу надъ его головою, и прислушивался къ роскошной пѣсни жаворонка. Тамъ могъ онъ рвать дикіе цвѣты -- яркокрасные маки, нѣжные гіацинты, колокольчики, розы. Тамъ любовался онъ на птицъ, муравьевъ, рыбъ, червячковъ; смотрѣлъ на зайца или кролика, какъ тотъ мелькалъ по далекой лѣсной тропинкѣ и пропадалъ въ чащѣ. Тамъ были милліоны живыхъ существъ, занимавшихъ его; онъ лежалъ для того, чтобъ только глядѣть на нихъ, и когда они скрывались быстро, какъ молнія, кричалъ имъ вслѣдъ и хлопалъ въ ладоши. Если же ихъ не было, или они ему надоѣдали, оставалась еще забава -- слѣдить веселый солнечный свѣтъ, какъ онъ косвенно скользилъ межъ древесными вѣтвями и листьями, прятался внизу и сбирался глубоко, глубоко въ разсѣлинахъ серебристымъ, воднымъ зеркаломъ, въ которомъ словно купались и прыгали колеблющіяся вѣтки; сладкія, лѣтнія благоуханія носились надъ полями бобовъ и трилистника; жизнь качающихся деревьевъ и тѣни, вѣчно мѣняющіяся, привлекали его вниманіе. Когда все это ему наскучивало, или было слишкомъ пріятно, тогда онъ любилъ закрывать глаза. Тутъ дремалъ онъ среди всѣхъ этихъ кроткихъ наслажденій; легкій вѣтерокъ вѣялъ музыкою ему въ слухъ, и все вокругъ сливалось въ одно прелестное сновидѣніе.

Хижина ихъ -- лучшаго названія это жилище не заслуживало -- стояла на краю городка, недалеко отъ большой дороги, но въ мѣстѣ столь уединенномъ, что въ цѣлый годъ случалось видѣть развѣ нѣсколько прохожихъ. Къ ней принадлежалъ лоскутокъ садовой земли, который Бэрнеби, когда ему вздумается, обработывалъ понемногу и держалъ въ порядкѣ. Внутри же и внѣ дома мать трудилась для общаго ихъ блага,-- и градъ, дождь, снѣгъ или солнечное сіяніе не имѣли для нея никакой разницы.

Несмотря на такое удаленіе отъ сцены своей прежней жизни, несмотря на отсутствіе и малѣйшей надежды или мысли снова увидѣть ее когда-нибудь, она мучилась, казалось, страннымъ желаніемъ знать, что происходитъ въ дѣловомъ свѣтѣ. Съ жадностью читала она, когда ей попадался листокъ какой-нибудь лондонской газеты. Волненіе, которое она тогда чувствовала, было не изъ пріятныхъ, ибо каждый разъ при этомъ вся наружность ея выражала сильную тоску и страхъ; но любопытство ея нимало не уменьшалось. Тогда и въ бурныя зимнія ночи, когда вѣтеръ дулъ громко и порывисто, лицо ея также показывало прежнее выраженіе ужаса, и она трепетала лихорадочной дрожью. Но Бэрнеби не замѣчалъ этого, и, такъ какъ она скоро овладѣвала собою, то по большей части успѣвала принимать свой обыкновенный видъ прежде, чѣмъ онъ могъ обратить вниманіе на перемѣну съ нею.

Грецфъ отнюдь не былъ празднымъ и безполезнымъ членомъ скромнаго хозяйства. Частію попеченіями и стараніями Бэрнеби, частію самоучкою, свойственною его породѣ, онъ чрезвычайно развилъ свой даръ наблюдательности и снискалъ остроуміе, прославившее его на нѣсколько миль въ окружности. Его неожиданныя выходки и таланты въ обращеніи были предметомъ общаго разговора; и сколько ни приходило людей посмотрѣть на чуднаго ворона, почти никто не оставлялъ безъ вознагражденія его фокусовъ, когда онъ удостоивалъ дѣлать ихъ, что случалось не всякій разъ, потому что геній прихотливъ. Въ самомъ дѣлѣ, птица, казалось, очень понимала себѣ цѣну; держась вольно и непринужденно передъ Бэрнеби и его матерью, она удивительно величаво топорщилась передъ зрителями и никакъ не дѣлала даромъ ни одной штуки, кромѣ того, что кусала за ноги бѣгающихъ кругомъ мальчишекъ (удовольствіе, особенно ею любимое), иногда заклевывала одну или двухъ птичекъ и растаскивала кормъ у сосѣднихъ собакъ, изъ которыхъ даже самыя отважныя боялись ея и уважали.

Такъ текло время, и никакой случай не нарушилъ и не измѣнилъ ихъ жизни. Въ одинъ лѣтній вечеръ въ іюнѣ отдыхали они отъ дневного труда въ своемъ садикѣ. Вдова еще не убрала своего рукодѣлья, лежавшаго у нея на колѣняхъ и вокругъ на землѣ, между тѣмъ, какъ Бэрнеби, опершись на заступъ, смотрѣлъ на раскаленное небо на западѣ и напѣвалъ что-то про себя.

-- Славный вечеръ, матушка! Еслибъ у насъ въ карманѣ побрякивало нѣсколько кусочковъ золота, что настлано тамъ на небѣ, мы были бы богаты на всю жизнь.

-- Пусть лучше будетъ такъ, какъ есть,-- отвѣчала вдова съ спокойною улыбкою.-- Были бъ мы только довольны, а то намъ нѣтъ надобности желать золота, хоть бы оно блестѣло у насъ подъ ногами.

-- Ахъ, да!-- сказалъ Бэрнеби, опершись со сложенными руками на заступъ и жадно глядя на заходящее солнце.-- Все это прекрасно, матушка; только и золото вещь хорошая, если оно есть. Хотѣлось бы мнѣ знать, гдѣ ей найти. Мы съ Грейфомъ многое бы затѣяли при золотѣ, повѣрь мнѣ.

-- Что же бы ты сталъ съ нимъ дѣлать?-- спросила она.