Во внутренности палаты, дѣла приняли еще грознѣйшій видъ. Лордъ Джорджъ, передъ которымъ выступалъ человѣкъ, несшій чудовищное прошеніе на носилкахъ по галлереѣ, до двери палаты, гдѣ двое парламентскихъ служителей приняли его и втащили на столъ, чтобъ представить членамъ,-- лордъ Джорджъ заранѣе занялъ свое мѣсто, прежде чѣмъ ораторъ успѣлъ прочесть обычную молитву. Какъ проводники его ворвались вмѣстѣ съ нимъ, то галлерея и входы мгновенно наполнялись; такимъ образомъ, члены еще разъ были атакованы не только дорогою на улицахъ, но и внутри самой палаты, между тѣмъ, какъ суматоха и внутри, и извнѣ была такъ велика, что желавшіе говорить не могли разслышать собственныхъ словъ, не только уже посовѣтоваться о наилучшихъ способахъ противъ этой дерзости, и ободрить другъ друга къ мужественному и твердому сопротивленію. Всякій разъ, какъ новоприбывшій членъ съ изорваннымъ платьемъ и растрепанными волосами продирался сквозь тѣсноту въ сѣняхъ, раздавался громкій крикъ торжества; какъ скоро дверь палаты осторожно полуотворялась, чтобъ впустить его, и можно было бѣгло заглянуть внутрь, мятежники, какъ дикіе звѣри при видѣ добычи, становились еще злѣе и неистовѣе и рвались ко входу такъ, что замки и запоры вертѣлись на своимъ петляхъ, и самыя перекладины дрожали.
Посѣтительскую галлерею, находившуюся непосредственно за дверью палаты, велѣно было запереть при первомъ извѣстіи о бунтѣ; въ ней никого и не было: только лордъ Джорджъ садился тамъ по временамъ, чтобъ удобнѣе добираться до ведущей въ нее лѣстницы и сообщать народу извѣстія о происходившемъ внутри. На этой лѣстницѣ помѣстились -- Бэрнеби, Гогъ и Денни. Она состояла изъ двухъ короткихъ, крутыхъ и узкихъ подъемовъ, которые, идя паралельно между собою, приводили черезъ двѣ маленькія двери въ низкій, выходящій на галлерею проходъ. Между ними былъ родъ слуховаго окна безъ рамы, для пропуска свѣта и воздуха въ лежащія подъ нимъ футовъ на восемьнадцать или на двадцать внизу сѣни.
На одномъ изъ этихъ маленькихъ подъемовъ,-- не на томъ, гдѣ время отъ времени появлялся лордъ Джорджъ, а на другомъ -- стоялъ Гашфордъ съ своей привычною, уничиженною миною, облокотись на перила и подперши голову ладонью. Какъ скоро онъ сколько-нибудь мѣнялъ это положеніе,-- хотя бь самымъ легкимъ движеніемъ руки,-- бунтъ начиналъ возрастать не только вокругъ него, но и внизу въ сѣняхъ, откуда, безъ сомнѣнія, постоянно слѣдилъ за нимъ кто-нибудь, служившій телеграфомъ для прочихъ.
-- Тише!-- вскричалъ Гогъ голосомъ, который громко раздался даже среди сумятицы и шума, когда лордъ Джорджъ показался на лѣстницѣ.-- Новости! Новости отъ милорда!
Шумъ, однако, не переставалъ до тѣхъ поръ, пока не оглянулся Гашфордъ. Тогда вдругъ все затихло, даже въ народѣ, который до того толпился на внѣшнихъ крыльцахъ и на прочихъ лѣстницахъ, что нельзя было ничего ни слышать, ни видѣть, но которому, несмотря на то, знакъ былъ переданъ съ удивительною скоростію.
-- Джентльмены,-- сказалъ лордъ Джорджъ, блѣдный и встревоженный:-- надобно быть твердыми. Они говорятъ объ отсрочкѣ, но мы не должны соглашаться ни на какую отсрочку. Они говорятъ, что назначатъ докладъ нашему прошенію въ будущій четвергъ, но мы должны требовать доклада теперь же. Въ эту минуту грозитъ намъ бѣда, но мы должны и будемъ настаивать.
-- Должны и будемъ настаивать!-- повторила толпа. Онъ поклонился при привѣтственныхъ и другихъ крикахъ, ушелъ и тотчасъ снова воротился. Опять кивокъ Гашфорда, и опять мертвая тишина.
-- Джентльмены, я боюсь,-- сказалъ онъ этотъ разъ:-- что мы имѣемъ мало причинъ надѣяться на помощь парламента. Но мы сами должны пособить своимъ тягостямъ, мы должны еще держать митингъ, мы должны возложить наше упованіе на Промыслъ, и онъ благословитъ наши усилія.
Рѣчь эта, нѣсколько умѣреннѣе прежней, была принята не столь благосклонно. Когда шумъ и негодованіе достигли вершины, лордъ опять воротился и извѣстилъ, что тревога распространилась на нѣсколько миль въ окружности, и если король услышитъ о такомь многолюдномъ собраніи, то онъ не сомнѣвается, что его величество пришлетъ именное повелѣніе уступить ихъ требованіямъ; такимъ образомъ продолжалъ онъ съ дѣтскою нерѣшительностью, отличавшею всѣ поступки его, говорить и кривляться, какъ вдругъ два господина показались у двери, гдѣ онъ стоялъ, и протѣснились къ нему, выставивъ себя народу, потому что спустились на одну или на двѣ ступени.
Такая смѣлость удивила толпу. Не менѣе поразило чернь, когда одинъ изъ господъ, обратясь къ лорду Джорджу, громкимъ голосомъ, но совершенно спокойно и хладнокровно сказалъ: