-- Чего-жъ вы хотите отъ насъ?-- сказалъ Гогъ,-- Горячка никогда вдругъ не доходитъ до крайней степени. Надо, чтобъ она усиливалась постепенно.
-- Хотѣлось бы,-- сказалъ Гашфордъ, ущипнувъ его при этомъ за руку такъ зло, что слѣды остались на Гоговой кожѣ:-- хотѣлось бы, чтобъ въ вашихъ дѣлахъ было побольше смыслу. Дураки! Развѣ вы не можете развести огонь изъ чего-нибудь получше, нежели лоскутья и ветошки? Развѣ вы не можете спалить ничего цѣлаго?
-- Потерпите немножко, мистеръ!-- отвѣчалъ Гогъ.-- Повремените еще нѣсколько часовъ, тогда увидите. Смотрите завтра вечеромъ на небо, не замѣтите ли зарева...
Онъ воротился на свое мѣсто рядомъ съ Бернеби, и когда секретарь взглянулъ ему вслѣдъ, оба они уже исчезли въ толпѣ.
LIV.
Слѣдующій день привѣтствуемъ былъ радостнымъ звономъ колоколовъ и громомъ пушекъ изъ Тоуера: на многихъ колокольняхъ развѣвались знамена, происходили обычныя торжества въ честь королевскаго рожденія; каждый спѣшилъ къ дѣлу или къ удовольствію, какъ-будто въ городѣ царствовалъ самый совершенный порядокъ, и въ потаенныхъ мѣстахъ уже не тлѣлся полупотушенный пепелъ, который съ наступленіемъ ночи могъ снова вспыхнуть и распространить вокругъ ужасъ и опустошеніе. Главари бунта, ставшіе еще смѣлѣе отъ успѣха прошедшаго вечера и отъ награбленной добычи, тѣсно соединились между собою и думали только о томъ, какъ бы массу своихъ приверженцевъ столь глубоко запутать въ свое преступленіе, чтобъ никакая надежда на награду или прощеніе не могла ихъ побудить предать своихъ главнѣйшихъ союзниковъ въ руки правосудія
Въ самомъ дѣлѣ, сознаніе, что они зашли слишкомъ далеко и не должны ожидать прощенія, удерживало вкупѣ трусливыхъ столько же, какъ и отважныхъ. Многіе изъ тѣхъ, которые охотно бы выдали важнѣйшихъ возмутителей и стали бы противъ нихъ свидѣтельствовать, чувствовали, что отдѣлаться этимъ нѣтъ никакой надежды, ибо каждый ихъ поступокъ имѣлъ зрителями дюжины людей, непринимавшихъ ни малѣйшаго участія въ безпорядкахъ,-- людей, которые или въ отношеніи собственности, или собственнаго покоя, или даже личности своей, потерпѣли отъ своеволія толпы, которые, слѣдовательно, охотно пойдутъ въ свидѣтели, и которымъ само правительство повѣритъ больше, чѣмъ любому королевскому свидѣтелю {King's evidence называется показаніе, за которое преступнику прощается его вина. Кто дѣлаетъ это показаніе, того называютъ королевскимъ свидѣтелемъ.}. Многіе изъ такихъ покидали въ субботу утромъ свое обыкновенное ремесло; нѣкоторыхъ видѣли ихъ хозяева дѣятельными участниками въ грабежѣ; другіе знали, что ихъ станутъ подозрѣвать и гнать съ мѣста, когда они воротятся домой; иные отчаялись съ самаго начала и утѣшались грубой поговоркою: "если надо когда-нибудь болтаться на петлѣ, то лучше за корову, чѣмъ за теленка". Всѣ они надѣялись и полагали болѣе или менѣе, что правительство, исполненное ужасомъ, по ихъ мнѣнію, войдетъ напослѣдокъ въ переговоры съ ними и приметъ отъ нихъ условія. И кто изъ нихъ наиболѣе былъ сангвиникъ, разсуждалъ про себя, что, даже въ самомъ худшемъ случаѣ, они такъ многочисленны, что не могутъ бытъ всѣ наказаны, и что, слѣдовательно, онъ столько же, какъ и всякій другой, имѣетъ надежды избѣжать бѣды. Но большинство, которое не думало и не разсуждало, увлекалось своими необузданными страстями, нищетою, невѣжествомъ, радовалось бѣдствіямъ и питало надежду на добычу и грабежъ.
Еще замѣчательно одно обстоятельство: съ самой первой вспышки у Вестминстеръ-Галла исчезъ между бунтовщиками всякій слѣдъ порядка и условленнаго плана. Если они раздѣлялись на многія толпы и бѣжали по разнымъ кварталамъ города, то это дѣлалось по внушенію минуты. Каждая толпа возрастала на пути, какъ рѣки возрастаютъ въ продолженіе своего теченія въ море; возникали новые предводители, когда было нужно, исчезали, какъ скоро проходила нужда, и снова появлялись при первомъ кризисѣ. Каждое волненіе принимало свою форму и свою краску, смотря по минутнымъ обстоятельствамъ; случалось, что трезвые мастеровые, возвращаясь съ дневной работы, бросали наземь свои корзины съ инструментами и въ мигъ дѣлались тоже бунтовщиками; простые разсыльные мальчики дѣлали то же. Словомъ, всюду господствовала моральная зараза. Шумъ, тревога и волненіе для многихъ сотенъ людей имѣли прелесть неодолимую. Недугъ распространился какъ злокачественная горячка; прилипчивое безуміе, будто не достигши еще своей вершины, ежечасно захватывало новыя жертвы, и общество трепетало отъ его неистовства.
Былъ часъ третій по-полудни, когда Гашфордъ заглянулъ въ описанный въ предыдущей главѣ притонъ и, увидѣвъ тамъ только Денни съ Бэрнеби, спросилъ о Гогѣ.
-- Онъ вышелъ ужъ больше часа,-- отвѣчалъ ему Бэрнеби:-- и еще не возвращался.