Не обращая вниманія на свѣжій воздухъ, обвѣвавшій его распаленное лицо, на веселые луга, отъ которыхъ отъ отворотился, на массы кровель и трубъ, на которыя глядѣлъ, на дымъ и восходящій туманъ, который тщетно усиливался проникнуть, на громкій крикъ дѣтей на ихъ вечернихъ играхъ, на отдаленный ропотъ и шумъ города, вдыханье легкаго деревенскаго воздуха; вѣявшаго мимо и умиравшаго отъ духоты въ Лондонѣ, онъ все глядѣлъ и глядѣлъ, нова стало темно; только далеко внизу подъ нимъ мерцали кое-гдѣ огоньки по улицамъ, и съ прибывающею темнотою онъ больше и больше напрягалъ зрѣніе и становился все нетерпѣливѣе.
-- Все еще нѣтъ ничего, кромѣ потемокъ, въ той сторонѣ! ворчалъ онъ безпокойно.-- Собака! Гдѣ же на небѣ зарево, которое ты мнѣ обѣщалъ?
LV.
Между тѣмъ слухи о господствующихъ безпорядкахъ достаточно распространились по городамъ и селамъ вокругъ Лондона и всюду принимались съ тою страстью къ чудесному и ужасному, которая постоянно, кажется, отъ сотворенія міра, была свойственна людямъ. Но извѣстія эти представлялись тогда многимъ, какъ представлялись и намъ теперь, еслибъ мы не знали, что это историческіе факты, столь несбыточными и странными, что жившіе подальше, хоть и легковѣрные въ другихъ случаяхъ, никакъ не понимали возможности такихъ вещей и отвергали приходящіе слухи, какъ совершенно вздорные и нелѣпые.
Мистеръ Уиллитъ -- не столько, можетъ быть, по зрѣлому обсужденію дѣла и обдуманности, сколько по врожденному упрямству -- принадлежалъ къ числу тѣхъ, которые не хотѣли тратить ни слова на предметъ общаго разговора. Въ этотъ самый вечеръ и, можетъ быть, именно въ ту пору, когда Гашфордъ сидѣлъ на своей одинокой стражѣ, старый Джонъ, отъ долгаго качанья головою, при помощи котораго спорилъ онъ съ тремя своими старинными пріятелями и собутыльниками, такъ раскраснѣлся въ лицѣ, что казался настоящимъ огненнымъ метеоромъ и освѣщалъ сѣии "Майскаго-Дерева", гдѣ они сидѣли, какъ исполинскій карбункулъ волшебной сказки.
-- Развѣ ты думаешь, сэръ,-- сказалъ мистеръ Уиллитъ, пристально глядя на Соломона Дейзи,-- ибо у него была привычка при личныхъ спорахъ всегда нападать на самаго маленькаго человѣка въ обществѣ:-- развѣ ты думаешь, сэръ, что я оселъ?
-- Нѣтъ, нѣтъ, Джонни,-- отвѣчалъ Соломонъ, озираясь при этомъ вокругъ себя въ маленькомъ кружкѣ, котораго часть составлялъ:-- вѣдь мы всѣ хорошо знаемъ тебя. Какой ты оселъ, Джонни? Нѣтъ, нѣтъ!
Мистеръ Коббъ и мистеръ Паркесъ также покачали головами и пробормотали: "Нѣтъ, нѣтъ, Джонни, разумѣется, нѣтъ!" -- Но какъ мистеръ Уиллитъ обыкновенно отъ такихъ комплиментовъ становился еще задорнѣе прежняго, то онъ смѣрилъ ихъ взоромъ глубокаго презрѣнія и продолжалъ:
-- Такъ что же значитъ, что вы приходите ко мнѣ и говорите, что сегодня же вечеромъ всѣ вмѣстѣ пѣшкомъ пойдете въ Лондонъ -- всѣ трое, вы,-- и что у васъ есть свидѣтельство вашихъ пяти чувствъ? Развѣ вамъ,-- сказалъ мистеръ Уиллитъ, засунувъ съ видомъ гордаго презрѣнія трубку въ ротъ:-- развѣ вамъ недостаточно свидѣтельство моихъ пяти чувствъ?
-- Да вѣдь мы его не видали, Джонни,-- замѣтилъ ему покорно Паркесъ.