Джонъ Уиллитъ смотрѣлъ имъ вслѣдъ, какъ они шествовали въ полномъ блескѣ лѣтняго вечера, выколотилъ золу изъ трубки и хохоталъ отъ души надъ ихъ глупостью, пока заболѣли бока. Совершенно утомившись -- что послѣдовало не скоро, ибо онъ смѣялся такъ же медленно, какъ говорилъ и думалъ,-- онъ сѣлъ, покойно прислонясь къ стѣнѣ дома, положилъ ноги на скамейку, закрылъ лицо передникомъ и крѣпко заснулъ.
Какъ долго спалъ онъ, это неважно знать: но прошло довольно времени, потому что, когда онъ проснулся, роскошный блескъ вечера исчезъ, темныя тѣни ночи густо покрывали ландшафтъ, и пара свѣтлыхъ звѣздочекъ уже искрились надъ нимъ. Птицы всѣ покоились; цвѣтки на лугу закрыли свои поникшія головки; жимолость, вившаяся около сѣней, проливала сильнѣйшій запахъ, какъ будто она теряла въ этотъ тихій часъ свою жестокость и хотѣла выдохнуть ночи свои благовонія; плющъ едва шевелилъ своими темнозелеными листьями. Тиха и прекрасна была эта ночь!
Но не слышно-ль другого звука въ воздухѣ, кромѣ тихаго шелеста деревьевъ и звонкаго стрекотанья кузнечика? Тише! Вотъ какой-то шумъ, очень отдаленный и слабый, словно шипѣнье въ морской раковинѣ. Вотъ онъ громче, опять слабѣе, вотъ вдругъ совсѣмъ замолкъ. Сейчасъ опять послышался, снова пересталъ и снова возвратился; возвышается, слабѣетъ, вырастаетъ въ ревъ. Онъ приносился съ дороги и мѣнялся съ ея извивами. Вдругъ раздался ясно -- послышались людскіе голоса и топотъ многихъ конскихъ копытъ.
Еще сомнительно, подумалъ ли бы старый Джонъ даже и теперь о бунтовщикахъ, еслибъ не крикъ кухарки и работницы, которыя взбѣжали на лѣстницу и заперлись въ одной изъ старыхъ свѣтелокъ, откуда онѣ еще разъ провизжали, вѣроятно, для того, чтобъ совершенно скрыть свое убѣжище. Обѣ эти женщины разсказывали послѣ, что мистеръ Уиллитъ въ своемъ встревоженномъ состояніи выговорилъ только одно слово и оглушительнымъ голосомъ прокричалъ его шесть разъ сряду. Но какъ слово это {Bitch -- сука.} односложно и отнюдь не соблазнительно въ своемъ употтребленіи о четвероногомъ животномъ, которое оно означаетъ, напротивъ весьма соблазнительно, когда употребляются насчетъ женщины безупречнаго поведенія, то многіе полагали, что эти молодыя дамы отъ чрезмѣрнаго испуга страдали какимъ-нибудь навожденіемъ и были обмануты своимъ слухомъ.
Какъ бы то ни было, Джонъ Уиллитъ, у котораго крайняя степень безумнаго оцѣпенѣнія смѣнила мужество, сидѣлъ на своемъ посту въ сѣняхъ и ждалъ, пока они явятся. Разъ ему смутно вспомнилось, что домъ его имѣетъ родъ воротъ съ замкомъ и запорами; и въ то же время мелькнула въ головѣ мысль, что можно закрыть ставни въ нижнемъ этажѣ. Но онъ продолжалъ сидѣть, какъ чурбанъ, смотря на дорогу, откуда шумъ приближался съ удивительною быстротою, и ни разу не вынулъ рукъ изъ кармановъ.
Долго ждать не пришлось. Скоро показалась черная масса, какъ облако пыли; она ускорила шаги, крича и воя, какъ толпа дикарей; и черезъ нѣсколько секундъ старый Джонъ очутился среди ватаги людей, которые перебрасывали его, какъ мячикъ, отъ одного къ другому.
-- Эй!-- закричалъ ему знакомый голосъ человѣка, продиравшагося сквозь давку.-- Гдѣ онъ? Подайте его мнѣ. Не дѣлайте съ нимъ ничего худого. Что скажешь теперь, старина? Ха, ха, ха!
Мистеръ Уиллитъ взглянулъ на него и увидѣлъ, что это былъ Гогъ, но не-сказалъ ничего и ничего не подумалъ.
-- Моимъ ребятамъ хочется пить; надо ихъ попотчевать!-- воскликнулъ Гогъ, толкнувъ его къ дому.-- Поворачивайся, гусь, поворачивайся! Давай намъ лучшаго, самаго лучшаго, отличнѣйшаго сорта, который ты бережешь для своей собственной глотки!
Джонъ съ трудомъ выговорилъ слова: "Кто заплатитъ счетъ?"