Гогъ понялъ мысль своего товарища больше изъ его гримасъ, нежели изъ техническихъ выраженій, непонятныхъ ему, и вторично отвергъ это предложеніе.-- Впередъ!-- воскликнулъ онъ, и сотни голосовъ повторили:-- Впередъ!
-- Въ "Кроличью Засѣку"!-- кричалъ Денни, пустившись со всѣхъ ногъ.-- Домъ доказчика, ребята!
Раздался громкій крикъ, и вся толпа ринулась, кипя страстью къ грабежу и разрушенію. Гогъ еще остался на нѣсколько секундъ, чтобъ ободрить себя нѣсколько большимъ количествомъ джина и отвернуть всѣ краны, изъ которыхъ нѣкоторые случайно были пощажены; потомъ еще разъ оглянулся въ опустошенной и разграбленной комнатѣ -- сквозь разбитыя стекла мятежники втолкнули самое майское дерево въ комнату -- и зажегъ факелъ. Онъ потрепалъ нѣмого и неподвижнаго Джона Уиллита еще на прощанье по спинѣ, взмахнулъ факеломъ надъ головою, и съ дикимъ воплемъ бросился вслѣдъ за товарищами.
LVI.
Джонъ Уиллитъ, оставшись одинъ въ своемъ разграбленномъ трактирѣ, все еще неподвижно глядѣлъ впередъ; глазами онъ бодрствовалъ, но всѣми силами души находился въ глубочайшемъ, безгрозномъ снѣ. Онъ осмотрѣлся въ этой комнатѣ, которая въ теченіе многихъ лѣтъ, и еще за часъ передъ тѣмъ, была предметомъ его гордости; но ни одинъ мускулъ въ лицѣ его не пошевелился. Ночь мрачно и холодно глядѣла сквозь страшныя продушины въ оконницахъ; драгоцѣнныя жидкости, теперь уже почти вытекшія, еще капали на полъ; майское дерево печально смотрѣло въ разбитое окно, какъ бугшпритъ потерпѣвшаго крушеніе судна; полъ можно было принять за дно моря, такъ усѣянъ былъ онъ разными драгоцѣнными обломками. Воздухъ прохладно дулъ во внутрь дома; старыя двери скрипѣли и визжали на своихъ петляхъ; свѣчи пылали догорая и образовывая длинные саваны; красивыя, яркокрасныя гардины праздно трепетали въ окнахъ; даже плотные голландскіе боченки, которые лежали пустые и опрокинутые по темнымъ угламъ комнаты, казались только бренною оболочкою добрыхъ малыхъ, радость которыхъ исчезла изъ міра и которые уже никого не могли согрѣвать дружескимъ жаромъ. Джонъ видѣлъ это разрушеніе и вмѣстѣ не видалъ его. Онъ былъ совершенно доволенъ, сидя и глядя неподвижно впередъ, и уже не чувствовалъ никакого неудовольствія или безпокойства въ своихъ веревкахъ, какъ будто онѣ были почетнымъ украшеніемъ.
Все погружено было въ глубочайшее безмолвіе; только вино капало изъ бочекъ; врывающійся вѣтеръ валялъ тамъ и сямъ какой-нибудь легкій обломокъ, и глухо скрипѣли отворенныя двери; эти звуки, какъ крикъ сверчка ночью, дѣлали еще глубже и поразительнѣе нарушаемую ими тишину. Но тихо ль было или нѣтъ, Джону все равно. Еслибъ даже паркъ артиллеріи подъѣхалъ съ тяжелыми орудіями подъ окно и началъ стрѣлять двадцатичетырехфунтовыми ядрами,-- для него не сдѣлало бы большой разницы. Онъ перешелъ границѣ всякаго изумленія. Явленіе мертвеца также не испугало бы его.
Онъ заслышалъ шаги -- торопливые, однакожъ, осторожные шаги, подходившіе къ дому. Идущій остановился, опять пошелъ и обходилъ, казалось, весь домъ вокругъ! Вотъ онъ подошелъ подъ окно, и чья-то голова заглянула въ комнату.
При свѣтѣ догорающихъ свѣчей, онъ рѣзко отдѣлился отъ мрака, царствовавшаго на дворѣ. Блѣдное, страдальческое, изможденное лицо; глаза, но въ этомъ виною была его худощавость, необычайно велики и пламенны; волосы черные, съ просѣдью. Онъ бросилъ испытующій взглядъ на всю комнату и глухимъ голосомъ спросилъ:
-- Ты одинъ въ домѣ?
Джонъ не далъ отъ себя ни звука, ни даже знака, хотя вопросъ повторился дважды, и онъ его явственно слышалъ. Послѣ минутной паузы незнакомецъ влѣзъ въ окно. Джона и это не удивило. Въ продолженіе послѣдняго часа такъ много людей влѣзало и вылѣзало въ окна, что онъ самъ совершенно забылъ о дверяхъ; ему стало казаться, что онъ съ колыбели не видывалъ другого употребленія оконъ.