Такъ какъ на эти многократныя требованія не было отвѣта, и посланный отрядъ воротился съ запасомъ топоровъ, лопатъ и заступовъ или желѣзныхъ полосъ, то всѣ вмѣстѣ принялись осаждать двери и окна. До сихъ поръ съ мятежниками было не больше дюжины зажженныхъ факеловъ; но когда приготовленія кончились, розданы были горящія свѣчи, и съ такою необычайною быстротою переходили онѣ изъ рукъ въ руки, что черезъ минуту уже, по крайней мѣрѣ, двѣ трети всей толпы держали въ рукахъ горящія головни. Они взмахнули ими надъ головою и съ громкимъ воплемъ кинулись на стѣны и окна.
Между тѣмъ, какъ трещали тяжкіе удары, звенѣли разбитыя стекла, гремѣли ругательства и проклятія черни,-- Гогъ съ своими пріятелями напалъ на рѣшетчатыя двери, куда послѣдній разъ мистеръ Гэрдаль впускалъ его съ старымъ Джономъ, и на нихъ-то налегла теперь вся ихъ соединенная сила. Это были крѣпкія, старинныя дубовыя двери, съ добрыми задвижками и надежными запорами, но скоро онѣ съ трескомъ упали на узкую дорожку и образовали какъ бы помостъ, по которому имъ легко было войти въ верхніе покои. Почти въ ту же минуту была взята дюжину другихъ входовъ, и отовсюду толпа нахлынула потокомъ.
Небольшое число вооруженныхъ слугъ засѣло въ галлереѣ и дало по осаждающимъ съ поддюжины выстрѣловъ. Но какъ выстрѣлы ихъ остались безъ всякаго дѣйствія, и сволочь безпрерывно прибывала, будто войско чертей, то они стали думать только о собственномъ спасеніи и отступили, подлаживаясь подъ крикъ мятежниковъ, потому что надѣялись такимъ образомъ сами быть принятыми за мятежниковъ. Военная хитрость удалась почти всѣмъ, кромѣ одного старика, о которомъ послѣ уже не было и слуху: это значило, что они расшибли ему черепъ желѣзною полосою (одинъ изъ его товарищей видѣлъ его упавшаго) и потомъ бросили въ огонь.
Совершенно овладѣвъ, наконецъ, домомъ, осаждающіе разсыпались по немъ отъ погреба до чердака и довершали свое дьявольское дѣло. Между тѣмъ, какъ одни разводили потѣшные огни подъ окнами, другіе ломали мебель и кидали обломки внизъ, чтобъ питать ими пламя; гдѣ отверстія въ стѣнахъ (уже не окна) были довольно широки, тамъ выбрасывали они въ огонь цѣлые столы, сундуки, шкафы, кровати, зеркала, картины; и каждая свѣжая подбавка привѣтствуема была крикомъ и воплемъ, дополнявшимъ зрѣлище пожара новыми ужасами. Тѣ, которые носили топоры и уже истощили всю ярость надъ движимою домашнею утварью, разбивали двери и оконныя рамы, вырывали половицы и обрубали доски и перекладины на потолкѣ, такъ что погребали подъ развалинами и своихъ товарищей, находившихся въ верхнихъ покояхъ. Иные доискивались по шкафамъ, сундукамъ, ящикамъ, бюро и альковамъ дорогихъ камней, серебряной посуды и денегъ; другіе, между тѣмъ, жадные не столько до корысти, сколько до разрушенія, бросали безъ разбора все, что находили, на дворъ и при называли стоявшимъ внизу разводить этимъ пламя.
Нѣкоторые, забравшіеся въ погребъ и разбившіе тамъ бочки, метались, какъ бѣшеные, взадъ и впередъ, подкладывали огонь, куда могли, часто даже подъ платья своихъ товарищей; оттого зданіе вдругъ занялось съ нѣсколькихъ сторонъ, такъ что многіе не могли уже спастись; съ опаленными лицами и слабѣющими руками безчувственно висѣли они на карнизахъ оконъ, до которыхъ они доползали, пока пламя не увлекало и не поглощало ихъ. Чѣмъ больше клокоталъ и ярился огонь, тѣмъ жесточе и неистовѣе становились люди; какъ будто стихія, въ которой они двигались обращала ихъ въ дьяволовъ и мѣняла ихъ человѣческую натуру на тѣ свойства, которыя нравятся и производятъ восторгъ въ преисподней.
Огненный столбъ, который сквозь разсѣлины въ обрушающихся стѣнахъ показывалъ комнаты и коридоры въ пламеннокрасномъ блескѣ; побочное пламя, которое снаружи облизывало кирпичи и камни своими длинными, вилообразными языками, и потомъ слипалось съ огненною массою внутри; отсвѣтъ, падавшій на фигуры негодяевъ, произведшихъ пожаръ и любовавшихся имъ; шипѣнье яростнаго пламени, которое возносилось такъ высоко, что, казалось, пожирало весь дымъ въ своей алчности; горящіе уголья и пепелъ, которые вѣтеръ разносилъ, какъ огненную бурю; глухое паденіе огромныхъ, деревянныхъ балокъ, которыя, какъ легкія перышки, слетали на кучи пепла и, падая, разлетались въ искры и прахъ; синевато-красный цвѣтъ, который покрывалъ небо и отъ противоположности еще мрачнѣйшая темнота, которая царствовала кругомъ; обнаруженіе и вскрытіе каждаго уголка, освященнаго, можетъ быть, домашними обычаями, передъ наглымъ взоромъ глазъ черни, и разрушеніе тысячи дорогихъ бездѣлицъ грубыми руками,-- все это, сопровождаемое не горестными взглядами и не дружескимъ ропотомъ состраданія, а яростными криками торжества, такъ что самыя крысы, долго жившія въ старомъ домѣ, заслуживали бы, казалось, состраданіе и жалость прежнихъ обитателей -- все это вмѣстѣ образовало зрѣлище, котораго, навѣрное, никто, смотрѣвшій со стороны, не забылъ потомъ цѣлую жизнь.
Кто жъ былъ такимъ зрителемъ? Набатъ, качаемый отнюдь не слабою и не дрожащею рукою, звонилъ долго; но ни души не являлось на зонъ. Нѣкоторые изъ бунтовщиковъ сказывали, будто слышали, когда умолкъ звонъ, визгъ женщинъ и видѣли платья, равѣвавшіяся по воздуху, между тѣмъ какъ куча людей уносила какія-то сопротивлявшіяся фигуры. Никто не. могъ сказать, правда это или ложь, при такой тревогѣ. Но гдѣ же Гогъ? Кто видѣлъ его съ тѣхъ поръ, какъ проломлены ворота? Имя его бѣглымъ огнемъ пронеслось по всей толпѣ. Гдѣ же Гогъ?
-- Здѣсь,-- вскричалъ онъ громко, выходя изъ темноты, задыхающійся и почернѣлый отъ копоти -- Мы сдѣлали все, что можно; огонь разгорается самъ собою; и даже углы, куда онъ еще не проникъ, теперь только груда развалинъ. Разбѣгайтесь, ребята, пока поле еще чисто; ступайте домой разными дорогами и сходитесь, какъ водится, вмѣстѣ. Сказавъ эти слова, онъ опять исчезъ, совершенно вопреки своему обычаю, ибо прежде онъ всегда былъ первый на мѣстѣ и послѣдній при отступленіи.
Но не легкое было дѣло уговорить пойти домой такую кучу черни. Еслибъ ворота Бэдлема растворились настежь, оттуда не вышло бы столько сумасшедшихъ, сколько ихъ надѣлало бѣшенство этой ночи. Между ними были молодцы, которые плясали и топали по цвѣтникамъ, будто топча ногами непріятелей, и срывали цвѣты со стеблей, подобно дикимъ, обдирающимъ непріятельскіе черепа. Нѣкоторые кидали кверху горящіе факелы и роняли ихъ на головы и лица, такъ что кожа тѣхъ, на кого они падали, покрывалась сначала непримѣтными пузырями обжога. Другіе бросались въ пожаръ и плескались въ немъ рукачи, будто въ водѣ; иныхъ должно было оттаскивать только силою: такъ велика была ихъ смертельная страсть къ огненной банѣ. Одному пьяному, который лежалъ на землѣ съ бутылкою въ губахъ, вылился на голову, какъ струя жидкаго огня, свинецъ, растопившійся и потекшій съ крыши; голова растаяла подъ нимъ, какъ воскъ. Когда, напослѣдокъ, собрались разсѣянныя толпы,-- нѣсколькихъ людей, которые были еще живы, но какъ бы опалены горячимъ желѣзомъ, должно было вытащить изъ погребовъ и унести на плечахъ; старались разбудить ихъ скоромными шутками и, если они умирали, ихъ клали у больницъ. Но ни одна душа изъ всей вопящей сволочи не располагалась къ жалости при такихъ зрѣлищахъ; ни въ комъ не укрощали они дикаго, пылкаго, безпамятнаго бѣшенства.
Медленно, небольшими кучками, съ громкими "ура" и повтореніями своего обыкновеннаго крика, скрылась, наконецъ, толпа. Послѣдніе, красноглазые мародеры плелись вслѣдъ за ними; отдаленный шумъ людей, которые перекликались другъ съ другомъ и свистали, когда хватали кого-нибудь, становился слабѣе и слабѣе; наконецъ, умерли и эти звуки, и тишина воцарилась въ окрестности.