-- Сойдемъ на минуту, на одну минуту,-- сказалъ мистеръ Гэрдаль, ссадивъ Дэйзи съ сѣдла и слѣзая самъ.-- Уиллитъ, Уиллитъ, гдѣ моя племянница? Гдѣ мои люди? Уиллитъ!
Съ такими восклицаніями вбѣжалъ онъ въ трактиръ. Хозяинъ въ веревкахъ привязанъ къ стулу; домъ опустошенъ, разграбленъ; крыша разломана,-- ни одной душѣ уже нельзя пріютиться здѣсь.
Онъ былъ человѣкъ крѣпкій, привычный владѣть собою и покорятъ себѣ движенія души; но эта прелюдія къ тому, что еще должно было послѣдовать, хотя онъ видѣлъ огонь и зналъ, что домъ его сравнялся съ землею, была больше, чѣмъ онъ могъ вынести. Онъ закрылъ обѣими руками лицо и отворотился на минуту.
-- Джонни, Джонни,-- сказалъ Соломонъ, и честный, маленькій человѣчекъ плакалъ въ простотѣ сердца и ломалъ себѣ руки:-- любезный, старый Джонни, что это за перемѣна? Неужто "Майское-Дерево" погибло, и мы дожили до этого? И старая "Кроличья-Засѣка", Джонни, мистеръ Гэрдаль... Охъ, Джонни, сердце у меня хочетъ разорваться!
Указавъ при этихъ словахъ пальцемъ на мистера Гэрдаля, онъ облокотился о спинку креселъ мистера Уиллита и заплакалъ ему черезъ плечо.
Пока говорилъ Соломонъ, старый Джонъ сидѣлъ нѣмъ, какъ треска, глядѣлъ на него безжизненно и неподвижно и обличалъ всѣми возможными признаками полную безчувственность. Но когда Соломонъ умолкъ, Джонъ послѣдовалъ своими выпученными, круглыми глазами за направленіемъ его взгляда и имѣлъ, казалось, слабое, едва мерцающее сознаніе, что пришелъ кто-то посторонній.
-- Ты не узнаешь, не узнаешь насъ, Джонни?-- сказалъ маленькій церковнослужитель, ударяя себя въ грудь.-- Знаешь, Дэйзи... чигуэлльская церковь... звонарь... маленькая каѳедра по воскресеньямъ... а? Джонни?
Мистеръ Уиллитъ подумалъ нѣсколько минутъ и пролепеталъ почти механически:-- восхвалимъ Го...
-- Да, ну, такъ точно,-- воскликнулъ маленькій человѣчекъ:-- это я, я самъ, Джонни. Теперь ты опять здоровъ, не правда ли? Скажи, что ты опять здоровъ, Джонни.
-- Здоровъ?-- повторилъ мистеръ Уиллитъ задумчиво, какъ будто это былъ вопросъ совѣсти.-- Здоровъ? Ахъ!