Бэрнеби продолжалъ прохаживаться съ своимъ знаменемъ передъ дверью конюшни, радуясь, что опять остался одинъ, и вполнѣ наслаждаясь непривычнымъ покоемъ и тишиною. Послѣ оглушительнаго шума и тревогъ, въ какихъ протекли послѣдніе два дня, удовольствія уединенія и мира имѣли для него тысячекратную прелесть. Онъ чувствовалъ себя совершенно счастливымъ; и когда стоялъ, опершись на знамя, углубясь въ раздумье, радостная улыбка показалась на лицѣ у него, и свѣтлыя мысли мелькали въ головѣ.
Не думалъ ли онъ о ней, которой единственнымъ утѣшеніемъ былъ онъ и которую, самъ того не зная, повергъ онъ въ такое горькое страданіе, въ такую глубокую скорбь? О, разумѣется! Она стояла на переднемъ планѣ всѣхъ его веселыхъ надеждъ и гордыхъ мыслей. Къ ея счастію должна была послужить вся эта почесть и отличіе; радости и добыча для нея назначались. Въ какое восхищеніе придетъ сна, когда услышитъ о храбрости своего бѣдняжки сына!-- Ахъ! Это бы онъ зналъ, еслибъ Гогъ ему и не сказывалъ. И что за прекрасная вещь была мысль, что она живетъ такъ счастливо и съ такою гордостью (онъ ужъ рисовалъ въ воображеніи мину, съ какой она слушала разсказы о немъ) узнаетъ объ его почетной должности; что онъ смѣлѣйшій изъ смѣлыхъ и отъ всѣхъ прочихъ почтенъ величайшею довѣренностью. И когда, послѣ этихъ сшибокъ и побѣды добраго лорда надъ своими врагами, всѣ они опятъ заживутъ въ мирѣ, онъ съ матерью разбогатѣетъ, какъ весело будетъ разговаривать тогда объ этихъ безпокойныхъ временахъ, въ которыя онъ былъ великимъ воиномъ, когда они въ ту пору станутъ сидѣть одни одинехоньки въ темныхъ сумеркахъ, и у нея уже не будетъ причины мучительно заботиться о слѣдующемъ днѣ. Какъ отрадно будетъ сказать, что это сдѣлалъ онъ -- онъ, бѣдный полуумный Бэрнеби; потрепать ее по щекѣ и, весело улыбаясь, спросить: "Дуракъ ли еще я теперь, матушка, дуракъ ли я теперь?"
Съ облегченнымъ сердцемъ и глазами, блиставшими тѣмъ яснѣе, что ихъ омрачала на мигъ слеза радости, Бэрнеби бодро продолжалъ прохаживаться и стеречь свой постъ напѣвая веселую пѣсенку.
Грейфъ, неотлучный его товарищъ, который, бывало, любилъ лучше грѣться на солнышкѣ, предпочелъ сегодня ходить по конюшнѣ, гдѣ ему было много работы, потому что онъ то разрывалъ солому и пряталъ подъ нею разныя бездѣлки, которыя случайно оставались неприбранными, то осматривалъ Гогову постель, которая, казалось, особенно его прельщала. Нѣсколько разъ заглядывалъ Бэрнеби внутрь конюшни и кликалъ Грсйфа; тогда онъ подпрыгивалъ къ нему; но онъ дѣлалъ это только изъ уваженія къ слабости своего хозяина и скоро опять возвращался къ своимъ серьезнымъ занятіямъ: разбрасывалъ клювомъ солому и опять ее складывалъ, какъ будто шепталъ тайны на ухо землѣ и погребалъ ихъ въ ней, безпрестанно работая на подстилкѣ, а когда приходилъ Бэрнеби, притворялся, будто ни о чемъ не думаетъ и зѣваетъ только по сторонамъ. Однимъ словомъ, онъ въ этомъ случаѣ былъ замысловатѣе и скрытнѣе обыкновеннаго.
Какъ становилось уже поздно, то Бэрнеби, которому на караулѣ не запрещено было ѣсть и пить, даже оставлены были бутылка пива и корзина съ съѣстнымъ, рѣшился, наконецъ, закусить. Онъ сѣлъ на землѣ передъ дверью, положилъ на случай тревоги знамя себѣ на колѣни и кликнулъ Грейфа къ ужину.
Зову этому птица повиновалась очень проворно и кричала, посматривая на хозяина: "я дьяволъ, дьяволъ, Полли, чайникъ, протестантъ, прочь папство!" Послѣднюю поговорку выучилъ онъ у прекрасныхъ людей, съ которыми въ послѣднее время такъ много обращался; онъ умѣлъ произносить ее съ необыкновенною выразительностью.
-- Браво, Грейфъ!-- воскликнулъ Бэрнеби, давая ему самые лакомые куски.-- Славно сказано, старикъ!
-- Говори, что никогда не умрешь, бау, вау, вау, бодрѣе, веселѣе, Грейфъ, І'рейфъ, Грейфъ. Эй, эй! Мы всѣ пьемъ чай, я протестантъ, чайникъ, прочь папство!...-- кричалъ воронъ.
-- Да здравствуетъ Гордонъ, Грейфъ!-- сказалъ Бэрнеби.
Воронъ прилегъ головою къ землѣ и глядѣлъ искоса на хозяина, будто прося его "скажи-ко мнѣ это еще разъ!" Бэрнеби, который совершенно понялъ его желаніе, повторилъ фразу нѣсколько разъ. Птица слушала съ величайшимъ вниманіемъ, нѣсколько разъ повторила про себя тихо народный пароль, который уже знала, какъ будто сравнивая то и другое и смотря, не поможетъ ли старое затвердить новое; потомъ хлопала крыльями или каркала, и нѣсколько разъ съ какимъ-то отчаяніемъ и чрезвычайной досадой откупоривала множество пробокъ.