Они подавались впередъ ровно и безостановочно, не ускоряя шага, когда подходили ближе, не подымая крика и не обнаруживая никакой тревоги. Хоть это, какъ зналъ даже Бэрнеби, само собою разумѣется у регулярныхъ войскъ, однако, въ этой тишинѣ было нѣчто страшное и поразительное для человѣка, привыкшаго къ шуму и волненію нестройной толпы черни. Несмотря на то, онъ ни на волосъ не поколебался въ рѣшимости защищать свой постъ и безтрепетно смотрѣлъ впередъ.
Они вошли на дворъ и остановились. Командующій офицеръ послалъ вѣстового къ кавалеристамъ, изъ которыхъ одинъ подскакалъ къ нему. Они перемолвили нѣсколько словъ и посмотрѣли на Бэрнеби, который еще хорошо помнилъ человѣка, сброшеннаго имъ съ лошади въ Вестминстерѣ и теперь стоявшаго передъ его глазами. Скоро кавалеристъ былъ отпущенъ, отсалютоваль и воротился къ товарищамъ, которые стояли въ небольшомъ разстояніи.
Офицеръ скомандовалъ къ заряду. Тяжелое паденіе мускетовъ на землю и рѣзкій, торопливый шумъ шамполовъ въ дулахъ, были для Бэрнеби родъ облегченія, хотя онъ зналъ смертоносный смыслъ этого звука. Вслѣдъ за тѣмъ раздалась еще другая команда, и солдаты построились, человѣкъ за человѣкомъ, вокругъ дома и конюшенъ, такъ что совершенно окружили ихъ со всѣхъ сторонъ, на разстояніи около полдюжины ярдовъ. Кавалеристы попрежнему стояли отдѣльно.
Два господина въ партикулярномъ платьѣ, державшіеся нѣсколько поодаль, выѣхали теперь впередъ, по бокамъ офицера, вынули прокламацію, одинъ прочелъ ее, и потомъ офицеръ потребовалъ, чтобы Бэрнеби сдался.
Онъ не отвѣчалъ ни слова, а отступилъ въ дверь, у которой стоялъ на часахъ, и загородилъ ее знаменемъ. Царствовало глубокое молчаніе... Еще разъ потребовали отъ него сдачи.
Опять никакого отвѣта. Конечно, ему довольно было дѣла пробѣгать взадъ и впередъ глазами, чтобъ осматривать стоявшихъ передъ нимъ людей, проворно обдумать и рѣшить, котораго изъ нихъ прежде ударить, если они нападутъ на него. Однаго, стоявшаго въ серединѣ, онъ отмѣтилъ и рѣшился свалить этого молодца, хотъ бы его за то убили.
Опять мертвая тишина, и въ третій разъ тотъ же голосъ требуетъ сдачи.
Черезъ минуту, Бэрнеби уже отѣсненъ къ конюшню и колотитъ вокругъ себя, какъ бѣшеный. Двое лежатъ, простертые у его ногъ: одинъ, котораго онъ себѣ отмѣтилъ, упалъ первый... онъ успѣлъ подумать объ этомъ даже въ пылу схватки. Еще взмахъ, и еще свалился человѣкъ. Пересиленный, онъ наконецъ, упалъ, оглушенный тяжкимъ ударомъ приклада, бездыханный, и взятъ въ плѣнъ.
Крикъ удивленія, вырвавшійся у офицера, привелъ его нѣкоторымъ образомъ въ себя. Онъ оглянулся вокругъ. Грейфъ, во все время послѣ обѣда, пока вниманіе отъ него было отвлечено, работалъ съ напряженными силами, растаскалъ солому Гоговой постели и разрылъ голую землю своимъ желѣзно-крѣпкимъ клювомъ. Яма, по оплошности, была наполнена до краевъ и только немного засыпана землею. Золотыя чаши, ложки, подсвѣчники, золотыя гинеи, всѣ сокровища были наружи.
Солдаты взяли лопаты и мѣшокъ, вырыли все, что тамъ было набито, и набрали больше, нежели сколько могли снести два человѣка. Бэрнеби связали руки и ноги, обыскали его и обобрали все, что съ нимъ было. Двое солдатъ, которыхъ онъ сшибъ, уведены въ томъ же порядкѣ, съ какимъ все происходило. Наконецъ, онъ оставленъ въ конюшнѣ подъ карауломъ четырехъ человѣкъ съ примкнутыми штыками, между тѣмъ, какъ офицеръ лично производилъ обыскъ дома и другихъ, къ нему принадлежащихъ, строеній.