Скоро все было кончено. Солдаты опять построились на дворѣ; Бэрнеби вышелъ съ своимъ карауломъ и принужденъ стать тутъ же въ рядъ на оставленномъ для него мѣстечкѣ. Прочіе всѣ сомкнулись вкругъ него и такимъ образомъ выступили, ведя посрединѣ арестанта.
Когда они проходили по улицамъ, онъ замѣтилъ, что былъ предметомъ общаго любопытства; взглядывая вверху, на поспѣшномъ маршѣ, онъ видѣлъ, какъ зрители опаздывали подбѣгать къ окошкамъ и открывали рамы, чтобъ посмотрѣть ему вслѣдъ. Часто встрѣчалъ онъ лицо, пристально заглядывающее черезъ головы караула или сквозь руки тѣхъ, которые его вели, либо тянущееся съ фуры или каретныхъ козелъ; но больше не видѣлъ онъ ничего, окруженный столькими людьми. Даже уличный шумъ, казалось, примолкъ, и воздухъ знойно, удушливо обвѣвалъ его, какъ жаркое дыханіе раскаленной печи.
Разъ, два. Разъ, два. Головы прямо, плечи врядъ, человѣкь съ человѣкомъ шагъ въ шагъ, всѣ такъ стройно и правильно; никто не оглядывается; никто, казалось не думаетъ объ его присутствіи; онъ едва вѣрилъ, что онъ арестантъ. Но при этомъ словѣ, хоть онъ его только задумалъ, не произнося, чувствовалъ онъ оковы, царапающія тѣло, руки, связанныя назадъ, видѣлъ уже заряженное оружіе, уставленное противъ него, видѣлъ холодныя, бѣлыя, блистающія острія, на него направленныя такъ, что при одномъ взглядѣ на нихъ теперь, когда онъ связанъ и безпомощенъ, кровь быстрѣе пробѣгала по его жиламъ.
LVIII.
Немного нужно было времени солдатамъ доити до казармъ, ибо офицеръ старался избѣгать всякаго народнаго волненія чрезъ выказыванье воинской силы на улицахъ, и былъ столь человѣколюбивъ, что не подавалъ плѣннику ни малѣйшаго повода и случая къ какой-нибудь попыткѣ освободиться, хорошо зная, что это повлекло бы къ кровопролитію и убійству, и что, еслибъ сопровождающіе его гражданскіе чиновники уполномочили его стрѣлять, то погибло бы много невинныхъ, которыхъ привело сюда простое любопытство или праздность. Потому, онъ поспѣшно велъ своихъ людей впередъ и съ сострадательнымъ благоразуміемъ, минуя многолюднѣйшія и открытыя улицы, выбиралъ такія, которыя почиталъ болѣе безопасными отъ возмутившейся черни. Это умное распоряженіе не только дало имъ возможность достигнуть мѣста безъ тревоги и препятствій, но и обмануло цѣлую толпу бунтовщиковъ, которая расположилась на одной изъ главныхъ улицъ, гдѣ, какъ предполагали они, пойдутъ солдаты. Толпа эта, съ намѣреніемъ освободить арестанта, еще стояла на мѣстѣ, когда солдаты ужъ давнымъ-давно привели его въ надежный пріютъ, заперли ворота казармъ и для большей безопасности удвоили стражу.
Прибывъ сюда, бѣдный Бэрнеби былъ помѣщенъ въ комнату съ каменнымъ поломъ, гдѣ господствовалъ крѣпкій запахъ табаку, сильно дулъ сквозной вѣтеръ, и стояла большая, деревянная постель, на которую могли улечься человѣкъ двадцать. Много солдатъ лежало въ мундирахъ кругомъ или ѣло изъ оловянныхъ чашекъ; разная военная утварь и одежда висѣли по выбѣленнымъ стѣнамъ на гвоздяхъ, и съ полдюжины людей крѣпко спали, лежа навзничь, и храпѣли въ ладъ. Пробывъ въ этой комнатѣ столько времени, что могъ все это замѣтить, онъ былъ выведенъ вонъ и черезъ экзерциръ-плацъ отведенъ въ другую часть зданія.
Никогда, можетъ быть, не видимъ мы такъ много съ одного взгляда, какъ въ отчаянномъ положеніи. Можно держать сто противъ одного, что еслибъ Бэрнеби заглянулъ въ ворота просто изъ любопытства, то вышелъ бы назадъ съ очень несовершеннымъ представленіемъ обо всемъ домѣ. Но когда его провели со связанными руками по усыпанному пескомъ двору, ни одна бездѣлица не укрылась отъ его вниманія. Сухой, безжизненный видъ пыльнаго четыреугольника и нештукатуреннаго зданія; платья, висѣвшія по нѣкоторымъ окошкамъ; солдаты, въ рубашкахъ и помочахъ высунувшіеся до половины тѣла изъ другихъ окошекъ; зеленыя маркизы въ квартирахъ офицеровъ и маленькія, бѣдныя деревья передъ фасадомъ; барабанщики, учившіеся на отдаленнномъ дворѣ и солдаты на экзерциръ-плацѣ; двое людей, которые вмѣстѣ несли корзину и мигнули другъ другу, когда онъ шелъ мимо, показавъ насмѣшливою рукою на свои шеи; статный сержантъ, который проходилъ, съ тростью въ рукѣ и застегнутою книжкой въ кожаномъ переплетѣ подъ мышкою; люди въ комнатахъ нижняго этажа, которые оттирали и чистили разныя мундирныя принадлежности, и переставали работать, чтобъ взглянуть на него; голоса ихъ, громко раздававшіеся по пустымъ галлереямъ и коридорамъ, когда они объ немъ говорили; все, до разставленныхъ передъ гауптвахтою мускетовъ и барабановъ, висящихъ въ углу выбѣленныхъ мѣломъ портупеяхъ, такъ живо впечатлѣлось въ его памяти, какъ будто бъ онъ видѣлъ это уже сотни разъ на одномъ и томъ же мѣстѣ или провелъ тутъ цѣлый день, а не нѣсколько минутъ.
Солдаты привели его на тѣсный, мощеный, задній дворъ и отворили тамъ большую, обитую желѣзомъ дверь, которая футахъ въ пяти отъ земли имѣла нѣсколько отверстій для пропуска свѣта и воздуха. Толкнувъ его въ эту тюрьму, они заперли дверь, поставили у нея караулъ и оставили его одного.
Келья или "черная яма", потому что такая надпись стояла на двери, была очень темна и не опрятна; въ ней содержали не задолго до того пьянаго дезертира. Бэрнеби ходилъ ощупью, пока нашелъ на другомъ концѣ вязанку соломы и старался, глядя на дверь, привыкнуть къ потьмамъ, что, для него, какъ пришедшаго съ яркаго солнечнаго свѣта, было совсѣмъ не легкая задача.
Снаружи находился родъ портика или колоннады и отнималъ даже и тотъ небольшой свѣтъ, который въ наилучшемъ случаѣ могъ бы проникать сквозь маленькія отверстія на двери. Шаги часового звучали однообразно взадъ и впередъ по каменному помосту (напоминая Бэрнеби его недавнюю стражу), и этотъ часовой, ходя безпрестанно мимо двери, до такой степени затемнялъ коморку бросаемою имъ тѣнью, что каждое его удаленіе было появленіемъ новаго свѣта и настоящимъ событіемъ.