-- Вы старше вашего товарища, сэръ,-- сказала Эмма, дрожа отъ страха,-- неужели вы не чувствуете къ намъ никакого состраданія? Подумайте, вѣдь мы женщины!
-- Э, да я это и думаю, мое сокровище,-- отвѣчалъ Денни.-- Какъ бы мнѣ этого не думать, когда у меня передъ глазами два такіе образчика. Ха, ха! О, да, я это думаю. Мы всѣ это думаемъ, барышня.
Онъ лукаво покачалъ головою, опять мигнулъ Гогу и засмѣялся, будто отпустилъ Богъ вѣсть какую остроту.
-- Нѣтъ, какое убійство, моя милочка. Никто и не думалъ объ убійствѣ. А что я тебѣ скажу, братецъ,-- прибавилъ Денни, серьезно взглянувъ на Гога и подвинувъ шляпу на бокъ, чтобъ ловчѣе было чесать за ухомъ:-- вѣдь замѣчательно, какъ доказательство удивительной справедливости и мудрости нашего закона, что онъ не дѣлаетъ никакой разницы между мужчинами и женщинами. Я слышалъ однажды, какъ судья говорилъ разбойнику или домограбителю, который связывалъ женщинъ по рукамъ и по ногамъ и совалъ въ погребъ,-- извините, что я объ этомъ здѣсь поминаю, мои милочки:-- вѣдь, онъ не оказывалъ никакого уваженія дамамъ...-- Ну, такъ я говорю, судья не смыслитъ своего дѣла, братецъ; и будь я разбойникъ или домограбитель, я бы ему отвѣчалъ: "Что вы тамъ толкуете, милордъ? Я оказывалъ столько уваженія къ дамамъ, сколько велитъ оказывать законъ; чего же вы отъ меня больше хотите?" Еслибъ, кто счелъ въ газетахъ, какая пропасть женщинъ въ одномъ Лондонѣ спроважены въ десять лѣтъ,-- сказалъ Денни задумчиво:-- онъ удивился бы этому числу -- право... Это мудро и справедливо; прекрасная вещь! А нельзя надѣяться, чтобъ такъ осталось. Ужъ коли они начали поддерживать этихъ папистовъ, такъ нечему дивиться, что пойдутъ дальше, и что и это перемѣнятъ скоро. Ей Богу, нечему дивиться...
Предметъ этотъ не столько занималъ Гога, сколько надѣялся его пріятель, можетъ быть, потому что имѣлъ характеръ слишкомъ исключительный и профессіональный. Однако, некогда было продолжать такой разговоръ, ибо вдругъ вошелъ мистеръ Тэппертейтъ, при видѣ котораго Долли радостно вскричала и бросилась прямо къ нему на руки.
-- Я это знала, я была въ этомъ увѣрена!-- воскликнула Долли.-- Мой батюшка здѣсь. Слава Богу, слава Богу! Награди тебя Господь, Симъ! Благослови тебя за то небо!
Симонъ Тэппертейтъ, подумавшій сначала, что дочь слесаря, никогда не будучи въ силахъ подавить тайной страсти къ нему, хочетъ теперь датъ себѣ полную свободу и объявить, что принадлежитъ ему навѣкъ, Симонъ сдѣлалъ удивительно глупое лицо, когда услышалъ эти слова, тѣмъ болѣе, что ихъ сопровождалъ громкій смѣхъ Гога и Денни, столько смутившій Долли, что онг отступила назадъ и смотрѣла на него важнымъ, пристальнымъ взоромъ.
-- Миссъ Гэрдаль,-- сказалъ Симонъ послѣ нѣкотораго, очень неловкаго молчанія: -- надѣюсь, вы здѣсь покойны, сколько позволяютъ обстоятельства. Долли Уарденъ, моя зѣница, мое сокровище, моя милочка, надѣюсь, вы также довольно покойны.
Бѣдная, маленькая Долли! Теперь увидѣла она, въ чемъ дѣло, закрыла обѣими руками лицо и плакала, и рыдала горьче прежняго.
-- Вы видите во мнѣ, миссъ Уарденъ,-- продолжалъ Симонъ, положивъ руку на грудь:-- ужъ не ученика, не наемника, не раба, не жертву тиранства вашего батюшки, а предводителя великаго народа, капитана благороднаго отряда, въ которомъ эти господа, смѣю сказать, только простые капралы и сержанты. Вы видите передъ собою уже не частнаго человѣка, а лицо общественное; не починщика старыхъ замковъ, а врача, исцѣляющаго раны своего несчастнаго отечества. Долли Уарденъ, безцѣнная Долли Уарденъ, сколько лѣтъ желалъ я этой встрѣчи! Сколько лѣтъ было моимъ планомъ -- доставить вамъ высшее и благороднѣйшее положеніе въ жизни! Теперь я выполняю данное самому себѣ слово. Прошу видѣть во мнѣ вашего супруга. Да, прекрасная Долли, обольстительная, завоевательная Долли, Симонъ Тэппертейтъ весь принадлежитъ вамъ!