-- Все равно, что бы ни говорилъ. Не знаю. Я стоялъ у самаго подножія башни, гдѣ я когда-то...
-- Да, да,-- сказалъ слѣпой, очень покойно кивая головою.-- Я ужъ понимаю.
-- Я сталъ взбираться на лѣстницу или по крайней мѣрѣ на обломки, какіе отъ нея уцѣлѣли; хотѣлъ тамъ спрятаться, пока онъ уйдетъ. Но онъ услышалъ меня и пошелъ за мною почти въ ту же минуту, какъ я ступилъ на пепелъ.
-- Ты могъ бы спрятаться за стѣною, либо столкнуть его или заколоть его,-- сказалъ слѣпой.
-- Могъ ли я? Между имъ и мною стоялъ человѣкъ, который велъ его,-- я это видѣлъ, а онъ нѣтъ -- и поднималъ надъ его головою кровавую руку. Это было въ комнатѣ наверху, гдѣ онъ и я стояли глазъ на глазъ, другъ противъ друга, въ ночь убійства, и, падая, онъ точно также поднялъ руку и устремилъ на меня глаза. Я зналъ, что дѣло тутъ покончится.
-- У тебя, другъ ты мой, очень горячая фантазія,-- сказалъ слѣпой съ усмѣшкою.
-- Разгорячи, пожалуй, ты свою кровью и увидишь, до чего она дойдетъ.
Онъ застоналъ, зашатался съ боку на бокъ и потомъ сказалъ, впервые взглянувъ кверху, невнятнымъ, глухимъ голосомъ:
-- Двадцать восемь лѣть! Двадцать восемь лѣтъ! Во все это время онъ ни крошечки не перемѣнился, не сталъ ни старше, ни слабѣе. Онъ всегда видѣлся мнѣ, въ темной ночи и среди бѣлаго дня; въ сумеркахъ, при мѣсячномъ свѣтѣ, на солнечномъ сіяніи, при свѣчѣ огня, свѣчей и лампъ, и въ самомъ густомъ мракѣ. Всегда одинъ и тотъ же! Въ обществѣ и въ уединеніи, на сушѣ и на водѣ; иногда покидалъ онъ меня на цѣлые мѣсяцы, а иногда ни на минуту. Я видѣлъ его на морѣ, скользящаго за нами среди мертвой ночи по свѣтлому отблеску мѣсяца въ тихой водѣ; видѣлъ его на набережныхъ и на площадяхъ, съ поднятою кверху рукою, высоко выдавшеюся надъ толпой, которая не догадывалась о страшномъ призракѣ, что молча стоялъ среди ея. Фантазія! Воображеніе! Точно ли ты существуешь? Существую ли я? Существуютъ ли въ самомъ дѣлѣ эти желѣзныя цѣни, которыя надѣлъ и наковалъ мнѣ кузнецъ, или онѣ только мечта, которую я могу сбросить съ себя однимъ махомъ?
Слѣпой слушалъ его молча.