-- Да, но не спрашивайте меня ни о чемъ,-- продолжала она:-- я больна; всѣ жизненныя силы какъ-будто умерли во мнѣ... Подите прочь! Не прикасайтесь ко мнѣ...
Габріель, сдѣлавшій было шагъ впередъ, чтобъ поддержать ее, вдругъ отскочилъ при этомъ восклицаніи и смотрѣлъ на вдову съ ужасомъ и удивленіемъ.
-- Оставьте меня; я дойду одна. Рука честнаго человѣка не должна прикасаться ко мнѣ въ эту ночь,-- сказала она слабымъ голосомъ и, вставъ со стула, побрела, шатаясь, къ дверямъ. Дойдя до нихъ, она обернулась и прибавила:-- Я была принуждена ввѣрить вамъ эту тайну: вы честный, благородный человѣкъ и были всегда расположены ко мнѣ; не измѣните же мнѣ и въ этомъ случаѣ; если вверху вы слышали какой-нибудь шумъ, придумайте что-нибудь въ мое оправданіе; скажите, что хотите, но только не то, что вы видѣли, и пусть никогда уже ни малѣйшее слово не напоминаетъ вамъ о томъ, что здѣсь было. Я совершенно ввѣряюсь вамъ. Замѣтьте это,-- совершенно, а какъ много я вамъ довѣряю, этого вы никогда не поймете.
Съ минуту глядѣла она на слесаря неподвижно; потомъ скрылась за дверью и оставила его одного.
Габріель не зналъ, что думать о всемъ видѣнномъ, и долго еще стоялъ посреди комнаты, устремивъ глаза на дверь, въ которую вышла вдова. Чѣмъ болѣе онъ размышлялъ о случившемся, тѣмъ сильнѣе становилось его недоумѣніе. Эта женщина, которая столько лѣтъ вела странную, уединенную жизнь, которая своею кротостью и добродушіемъ заслужила любовь и уваженіе всѣхъ знакомыхъ своихъ -- была въ тайныхъ сношеніяхъ съ какимъ-то страшнымъ человѣкомъ, котораго присутствіе наводило на нее ужасъ, и которому она, несмотря на это, помогла убѣжать... Все это казалось ему чрезвычайно странно и сильно огорчало его. Къ этому огорченію присоединилось еще неудовольствіе на самого себя:-- зачѣмъ онъ согласился молчать о всемъ имъ видѣнномъ. Еслибъ онъ обнаруживалъ болѣе твердости, болѣе настойчивости въ своихъ вопросахъ, вмѣсто того, чтобъ согласиться на ея просьбу, то былъ бы теперь гораздо спокойнѣе.
-- Я поступилъ какъ настоящій оселъ,-- говорилъ самъ себѣ Габріель, сдвинувъ на сторону парикъ свой, чтобъ свободнѣе почесать затылокъ;-- мнѣ бы надобно было заставить ее признаться во всемъ, а не смотрѣть на нее, разиня ротъ... Но въ томъ-то и бѣда, что я никакъ не умѣю ладить съ бабами: онѣ всегда дѣлали изъ меня, что хотѣли...
Говоря это, онъ снялъ парикъ, погрѣлъ у камина носовой платокъ и сталъ потирать имъ лысину.
-- Впрочемъ,-- продолжалъ онъ, какъ-будто успокоясь послѣ этого пріятнаго занятія:-- тутъ, можетъ быть, нѣтъ ничего важнаго. Первый пьяный бродяга, которому вздумалось бы забраться въ домъ, перепугалъ бы эту бѣдную, трусливую женщину; но тогда... Вотъ тутъ-то и штука -- зачѣмъ бы ей покровительствовать его бѣгству, зачѣмъ бы не сказать просто, что она перепугалась и сама не знала, что дѣлать? Отчего это былъ онъ, а не другой кто-нибудь? Отчего имѣетъ онъ на нее такое сильное вліяніе?.. Больно, когда придется вдругъ сомнѣваться въ человѣкѣ, котораго знаешь давно и котораго любишь... Кто тамъ?.. Не ты ли, Бэрнеби?
-- Да, да, Бернеби!...-- воскликнуть Бэрнеби, вбѣжавъ въ комнату -- Почему ты угадалъ это?
-- По твоей тѣни,-- отвѣчалъ слесарь.