-- Такъ это-то вся благодарность отъ тебя, неблагодарное чудовище?-- лепеталъ онъ съ большимъ трудомъ и страшными проклятіями.
-- Отдай мнѣ дочь!-- воскликнулъ слесарь, который теперь сталъ такъ же дикъ и неистовъ, какъ окружавшіе его.-- Отдай дочь!
Опять онъ упалъ, опять вскочилъ, опять на землѣ боролся человѣками съ двадцатью, которые перебрасывали его другъ къ другу, какъ одинъ высокорослый малый, только что прибѣжавшій изъ мясной лавки, котораго платье и сапоги воняли кровью и жиромъ, поднялъ топоръ и съ страшнымъ проклятіемъ намѣтилъ на непокрытую голову старика. Въ то самое мгновеніе, какъ онъ готовъ былъ его опустить, упалъ онъ самъ, какъ громомъ пораженный, на землю, и черезъ его тѣло подскочилъ однорукій въ слесарю. Еще подбѣжалъ человѣкъ, и оба они крѣпко уцѣпились за слесаря.
-- Предоставьте его намъ!-- кричали они Гогу и старались продраться назадъ сквозь толпу.-- Предоставь его намъ! Къ чему тебѣ тратить всю свою силу на одного, съ которымъ двое вмигъ управятся! Ты только теряешь время. Вспомни о заключенныхъ! Вспомни о Бэрнеби!
Крикъ тотчасъ пронесся по всей толпѣ. Молотки начали долбить въ стѣны, каждый усиливался добраться до тюрьмы и быть въ числѣ первыхъ. Съ отчаяннымъ усиліемъ, какъ будто среди враговъ, а не среди друзей, прочищали себѣ тѣ двое дорогу черезъ сумятицу и тащили съ собою слесаря.
Удары градомъ посыпались въ ворота,-- и крѣпкое зданіе начало колебаться; тѣ, которые тутъ не могли долбить, истощали свое бѣшенство на всемъ возможномъ -- даже на большихъ каменныхъ глыбахъ, объ которыя оружія ихъ разлетались вдребезги и которыя ранили имъ руки, словно стѣны были дѣятельны въ своемъ упорномъ сопротивленіи и возвращали наносимые удары. Стукъ желѣза объ желѣзо мѣшался съ оглушительнымъ гуломъ и пересиливалъ его, когда тяжелые кузнечные молота загремѣли объ гвозди и желѣзные обручи воротъ; искры сыпались вокругъ; люди работали кучею и смѣняли другъ друга въ короткихъ промежуткахъ; но все еще держались ворота, мрачныя, угрюмыя и твердыя, какія когда-нибудь бывали, и нимало не измѣнялись.
Между тѣмъ какъ нѣкоторые истощали всю дѣятельность на эту тяжкую работу, а иные, приставивъ лѣстницы къ тюрьмѣ, усиливались взобраться на вершину стѣнъ, слишкомъ высокихъ, между тѣмъ, какъ прочіе дрались съ сотеннымъ отрядомъ полицейскихъ, прогоняли его и топтали ногами, другіе осадили домъ, на которомъ явился смотритель, и выломали двери, повыкидали мебель, которую сгромоздили въ кучу передъ главными тюремными воротами, чтобъ ихъ зажечь. Какъ скоро намѣреніе было понято, всѣ, до сихъ поръ работавшіе молотами, оставили свои орудія и помогали увеличивать костеръ, который доставалъ уже до половины улицы и былъ такъ высокъ, что взбирались по лѣстницамъ на его вершину, накладывая еще больше горючаго матеріала. Скидавъ на этотъ драгоцѣнный костеръ все имущество смотрителя до послѣдней балки, они облили его смолою, дегтемъ и терпентиномъ, которые принесли съ собою. Со всѣмъ деревомъ около воротъ тюрьмы поступили они также и не оставили ни одной балки, ни одной щепы на мѣстѣ. Кончивъ эту адскую работу, они залегли костеръ сѣрными фитилями и горящею паклей и расположились кругомъ, спокойно ожидая конца.
Сухая, отъ масла, смолы и прочихъ снадобій сдѣлавшаяся еще горючѣе, мебель скоро занялась. Пламя высоко и бурно рвалось вверхъ, коптя тюремныя стѣны и обвивая огненными змѣями верхніе фасады. Сначала собрались мятежники вкругъ пламени и торжествовали только взглядами; но когда оно стало сильнѣе и порывистѣе -- когда начало трещать, брызгать и шипѣть, какъ въ огромной печи; когда огонь озарилъ противостоящіе домы и освѣтилъ не только блѣдныя, испуганныя лица у оконъ, но и самые внутренніе углы всѣхъ комнатъ въ нихъ; когда увидѣли, что краснымъ, яркимъ пламенемъ огонь заигралъ съ воротами, то плотно прилегая къ ихъ желѣзной поверхности, то буйственно соскользая и вздымаясь къ небу, то опять возвращаясь и схватывая ихъ въ свои пылающія объятія; когда отъ зарева церковные часы на соборѣ св. Сепульхра, которые столь часто показывали часъ смерти, можно было разсмотрѣть, какъ середи бѣлаго дня, и флюгеръ на шпицѣ башни заблисталъ какъ брильянтъ;-- когда почернѣлые камни и кирпичи раскраснѣлись на яркомъ отблескѣ и окна казались чистымъ золотомъ; -- когда стѣны и башни, кровли и трубы, будто пьяныя, закружились и зашатались на дрожащемъ блескѣ пламени; когда сотни предметовъ, которыхъ сперва совершенно было невидно, вдругъ поразили зрѣніе, и самыя простыя вещи облеклись въ новый видъ -- тогда-то сволочь подняла свой бѣшеный танецъ, и съ крикомъ, воемъ, какіе по счастію рѣдко слышатся, старалась раздувать огонь и поддерживать его въ одинаковой силѣ.
Хоть жаръ былъ столь силенъ, что штукатурка противолежащихъ домовъ изсыхала, надувалась, будто отъ нестерпимой муки, и потомъ трескалась и опадала; хоть стекла лопались въ рамахъ, свинецъ и желѣзо на крышахъ покрывали волдырями неосторожную руку, которая до нихъ дотрагивалась, воробьи забивались подъ крыши, но одурманенные чадомъ гадали въ пламя,-- однакожъ, огонь былъ все еще поддерживаемъ неусыпными руками, и народъ продолжалъ скитаться вокругъ него.
Ни на минуту не отступали бунтовщики и не ослабляли своего рвенія; напротивъ, они тѣснились такъ близко къ пламени, что стоящіе впереди съ трудомъ удерживались, чтобъ не быть въ него втолкнутыми; если одинъ погибалъ или падалъ безъ чувствъ, дюжина человѣкъ дралась за его мѣсто, хотя знала, что боль, жажда и тѣснота были невыносимы. Упавшіе въ обморокъ, если не были сожигаемы или растаптываемы, относимы были на дворъ ближняго трактира и тамъ отливаемы водою изъ колодца; полныя ведра ходили межъ толпою изъ рукъ въ руки, но всѣ такъ жаждали питья, и схватка была такъ горяча, что почти вся вода была расплескиваема, не омочивъ губъ ни одного человѣка.