Во все продолженіе страшной сцены, достигшей теперь своего крайняго предѣла, только одинъ человѣкъ терпѣлъ въ тюрьмѣ такую тоску и муку душевную, какой не выносилъ еще никто, даже изъ приговоренныхъ къ смерти.
Когда мятежники собрались передъ тюрьмою, крикъ и шумъ разбудили убійцу отъ сна,-- если подобный сонъ можетъ назваться этимъ вожделѣннымъ именемъ. Онъ вскочилъ съ кровати, заслышавъ эти звуки.
Послѣ короткой паузы, шумъ раздался снова, прислушавшись внимательнѣе, онъ догадался, наконецъ, что темница, осаждена неистовою толпою. Виновная совѣсть тотчасъ представила ему этихъ людей, вооружившихся противъ него, и онъ боялся, что, найдя его между арестантами, они растерзаютъ его.
Убѣдившись въ этой мысли, онъ во всемъ видѣлъ только ея подтвержденіе и оправданіе. Его преступленіе, обстоятельства, въ какихъ онъ совершилъ его, долгота протекшаго съ тѣхъ поръ времени, и наконецъ, несмотря ни на что, наставшее обличеніе, дѣлали его какъ бы видимымъ предметомъ гнѣва Всемогущаго. Среди всѣхъ преступленій и пороковъ, составляющихъ язву столичнаго народонаселенія, стоялъ онъ одинъ, ознаменованный и отличенный своимъ злодѣяніемъ, какъ Люциферъ между дьяволами. Прочіе арестанты были цѣлое войско, гдѣ одинъ могъ защищать и прикрывать другого,-- такая же масса, какъ и та, что стояла снаружи. Онъ былъ одинъ противъ всей этой соединенной толпы -- покинутый, погибшій; отъ него сами заключенники въ тюрьмѣ пятились съ ужасомъ.
Немудрено, что мятежники слышали объ его арестѣ и пришли нарочно, чтобъ вытащить его на открытую улицу и умертвить; можетъ быть также, это были буйные люди, которые, выполняя давнишній планъ, хотѣли опустошить тюрьму; но ни въ какомъ случаѣ не надѣялся онъ на пощаду. Каждый крикъ, который поднимали они, каждый отголосокъ ихъ шума былъ для него ударомъ въ сердце. Пока длилась осада, онъ становился все отчаяннѣе и безумнѣе въ своемъ страхѣ, силился вырвать желѣзные прутья отъ камина, потому что они мѣшали ему влѣзть туда, громко кликалъ сторожей, чтобъ они собрались около его кельи и спасли отъ ярости черни, или бросили его въ какую-нибудь подземную тюрьму, гдѣ бы онъ могъ скрыться.
Но никто не приходилъ, никто не отвѣчалъ. Изъ опасенія привлечь крикомъ вниманіе осаждавшихъ, онъ умолкъ. Вдругъ сквозь рѣшетчатое окно увидѣлъ онъ чуждый отблескъ на стѣнахъ и на мостовой двора, сначала слабый и колеблющійся, какъ будто нѣсколько темничныхъ сторожей съ факелами ходили взадъ и впередъ по кровлѣ тюрьмы, но потомъ дѣлавшійся ярче и ярче; горящія головни падали на дворъ, сыпали огонь по землѣ и мрачно догорали по угламъ и закоулкамъ. Одна попала подъ деревянную скамейку и зажгла ее; отъ другой занялся кровельный жолобъ. Спустя нѣсколько времени, медленный, густой дождь горящихъ обломковъ съ верхней части зданія, которая уже почти была объята пламенемъ, началъ падать передъ его дверью. Вспомнивъ, что она отворялась наружу, онъ зналъ, что каждая искра, которая упадала на кучу и теряла при этомъ свою яркую жизнь, содѣйствовала къ тому, чтобъ погрести его заживо. Однакожъ, онъ боялся еще разъ поднять голосъ, чтобъ толпа не вломилась и сама или отъ другихъ арестантовъ не провѣдала, въ какой каморкѣ сидитъ онъ. Такимъ образомъ страшился онъ какъ находившихся въ тюрьмѣ, такъ и бывшихъ снаружи, боялся молчать и кричать, сидѣть на свѣтѣ и впотьмахъ, быть взяту и покинуту; такъ мучился и терзался онъ, и ничто, когда либо сдѣланное однимъ человѣкомъ съ другимъ въ ужасныхъ прихотяхъ власти и жестокости, не можетъ сравниться съ этою произвольною казнію. Но вотъ упали ворота. Вотъ ринулись мятежники въ тюрьму, крича подъ сводами коридоровъ; разбили желѣзныя двери, отдѣлявшія одинъ дворъ отъ другого, стучались въ двери всѣхъ келій, срывали запоры, замки и рѣшетки, ломали притолоки, чтобъ достать оттуда людей, старались силою протащить ихъ сквозь отверстія и окошки, гдѣ едва могъ пролѣзть ребенокъ, выли и кричали безъ отдыху и бѣгали по огню и пламени, будто окованные мѣдью. За ноги и за руки, даже и за волосы вытаскивали они арестантовъ. Одни бросались на освобожденныхъ, когда тѣ шли къ воротамъ, и старались распилить ихъ цѣпи; другіе плясали съ ними въ бѣшеномъ восторгѣ, рвали на нихъ платья и готовы, казалось, были растерзать ихъ самихъ въ куски. Нѣсколько человѣкъ пронеслись по двору, на который убійца бросалъ боязливые взгляды изъ своего темнаго окна, и волокли за собою по землѣ арестанта, съ котораго, въ своемъ безумномъ жару, содрали почти платье, такъ что онъ окровавленный, обезпамятѣвшій лежалъ на рукахъ ихъ. Тамъ бѣгали взадъ и впередъ человѣкъ двадцать преступниковъ, которые заблудились въ поворотахъ и запутанныхъ переходахъ замка; отъ шума и огня они были до того внѣ себя, что не знали; куда обратиться или что начать, и все еще попрежнему громко вопили о помощи. Одинъ изголодавшійся бѣднякъ, котораго воровство заключалось въ какомъ-нибудь кускѣ хлѣба или кускѣ мяса изъ мясной лавки, прокрадывался тутъ босой. Медленно удалялся онъ,-- удалялся, потому что горѣла тюрьма, послѣдній пріютъ его, а не потому, чтобъ шелъ въ другой пріютъ или къ пріятелямъ, въ старыя знакомыя мѣста, или чтобъ для него существовала другая свобода, кромѣ свободы умереть съ голода. Такъ шла толпа разбойниковъ, провожаемая своими пріятелями между чернью, которые обвертывали имъ оковы карманными платками и сѣномъ, закутывали ихъ плащами и кафтанами и прикладывали имъ ко рту бутылки, потому что не успѣли снять съ нихъ поручни. Все это, и Богъ вѣсть что еще, происходило середь шума, суматохи и смятенія, какихъ и во снѣ не привидится.
Онъ все еще смотрѣлъ изъ окна, какъ толпа людей съ факелами, лѣстницами, топорами и тому подобнымъ оружіемъ нахлынула на дворъ и, стучась къ нему въ дверь, спрашивала, не сидитъ ли тутъ кто изъ заключенныхъ. Увидѣвъ ихъ, онъ отошелъ отъ окна въ самый дальній уголъ кельи; но хоть и не отвѣчалъ имъ ничего, однакожъ, они разслышали, что тутъ есть кто-то, ибо тотчасъ подставили лѣстницы и стали выламывать рѣшетку окна; мало этого: они начали даже выбивать заступами камни изъ стѣны.
Какъ скоро сдѣлали они въ окнѣ отверстіе, достаточное для того, чтобъ просунуть въ него человѣческую голову, одинъ изъ нихъ влѣзъ туда съ факеломъ и сталъ обглядывать всю каморку. Убійца слѣдилъ за взоромъ этого человѣка до тѣхъ поръ, пока тотъ устремился на него и спросилъ, зачѣмъ онъ не откликнулся; но арестантъ и теперь не далъ никакого отвѣта.
При общемъ изумленіи и замѣшательствѣ, они уже привыкли къ этому; не говоря ни слова, они расширили проломъ такъ, чтобъ сдѣлать его достаточнымъ для человѣческаго тѣла, и потомъ одинъ за другимъ набились въ. келью. Они взяли преступника, поднесли къ окну и передали стоявшимъ на лѣстницѣ, которые спустились съ нимъ на дворъ. Потомъ вылѣзли по одиночкѣ и прочіе, велѣли ему не мѣшкая бѣжать, потому что дорога скоро загородится, и поспѣшили освобождать другихъ.
Все это казалось дѣломъ одной минуты. Шатаясь, побрелъ онъ, и насилу могъ повѣрить случившемуся съ нимъ, какъ дворъ опять наполнился, и толпа людей выскочила съ Бэрнеби. Минуту спустя, или лучше, въ то же мгновеніе, перетолкнули ихъ съ сыномъ изъ рукъ въ руки сквозь густую толпу на улицу, и онъ увидѣлъ позади себя огненный столбъ, который, какъ ему сказали, былъ Ньюгетъ.