Съ первой минуты, какъ мятежники переступили за порогъ тюрьмы, они разсыпались по ней и пустились по всѣмъ скважинамъ, отверстіямъ и проходамъ, какъ будто были коротко и подробно знакомы съ ея внутренностью, какъ будто знали наизусть весь планъ зданія. Этимъ знакомствомъ съ мѣстностью, безъ сомнѣнія, обязаны они были палачу, который стоялъ въ коридорѣ, указывая каждому дорогу, и который существенно способствовалъ необыкновенной быстротѣ, съ какою совершено было освобожденіе преступниковъ.
Но служитель закона сберегъ важную часть своего знанія мѣстности нарочно для себя. Отдавъ объясненія касательно всѣхъ прочихъ частей зданія и занявъ сволочь работою съ одного конца до другого, вынулъ онъ связку ключей изъ какого-то шкафа въ стѣнѣ, и пустился потаеннымъ ходомъ близъ капеллы (она примыкала къ дому смотрителя и стояла въ огнѣ) къ кельямъ приговоренныхъ къ смерти: это былъ рядъ тѣсныхъ, крѣпкихъ и мрачныхъ комнатокъ, который тянулся по низкой галлереѣ и съ того края, гдѣ онъ вошелъ, укрѣпленъ былъ твердыми желѣзными воротами, а съ другого двойною дверью и прочною рѣшеткой. Дважды заперевъ двери и удостовѣрившись, что другой входъ также надежно припертъ, онъ сѣлъ на скамейку въ галлереѣ и пососалъ набалдашникъ своей палки съ выраженіемъ чрезвычайнаго спокойствія, пріятности и величайшаго довольства самимь собою.
Эта спокойная манера наслаждаться, въ то время, какъ тюрьма пылала, и такое страшное смятеніе раздирало воздухъ, была бы уже сама по себѣ очень примѣчательна въ немъ, еслибы онъ находился внѣ зданія. Но здѣсь, въ настоящемъ средоточіи дома, гдѣ вопли и моленія четырехъ осужденныхъ преступниковъ раздавались у него въ ушахъ, и руки ихъ, просунутыя сквозь рѣшетки келій, съ отчаянною просьбою простирались передъ его глазами, здѣсь это было особенно поразительно. Въ самомъ дѣлѣ, кажется, и Денни почиталъ это за не совсѣмъ обыкновенное явленіе и веселился имъ, потому что, сдвинувъ свою шляпу на бокъ, какъ дѣлаютъ многіе, когда бываютъ въ веселомъ расположеніи духа, посасывалъ набалдашникъ палки съ еще большимъ удовольствіемъ и усмѣхался, будто приговаривая: "Молодецъ ты, Денни, забавникъ, лихой малый, Денни. Вотъ такъ характеръ".
Такъ сидѣлъ онъ нѣсколько минутъ, между тѣмъ какъ четверо заключенныхъ, навѣрное, слыша, что кто-то вошелъ въ галлерею, но не зная кто именно, начали умолять такъ жалобно, какъ только можно представить себѣ мольбы несчастныхъ грѣшниковъ въ столь бѣдственномъ положеніи; они просили его ради милосердія Божія выпустить ихъ, и клялись съ величайшимъ жаромъ, а можетъ быть и съ нѣкоторою правдивостью, на ту минуту, что когда ихъ спасутъ, они исправятъ свой образъ жизни, и никогда, никогда впередъ не станутъ грѣшитъ передъ Богомъ и людьми, поведутъ жизнь воздержную, и горько оплачутъ свои преступленія. Страшная энергія, съ какою они говорили, побудила бы каждаго добраго и прямодушнаго (еслибъ подобный человѣкъ зашелъ какъ-нибудь въ это плачевное мѣсто) выпустить ихъ и предоставить свободный ходъ всякому другому наказанію, спасти отъ этой послѣдней ужасной и приводящей въ содроганіе казни, которая никогда не исправляла ни одного человѣка наклоннаго съ злу, а ожесточала тысячи вполовину готовыхъ исправиться.
Мистеръ Денни, выросшій и воспитанный въ добрыхъ старыхъ понятіяхъ, давно уже выполнявшій добрые старые законы, по доброму старому распорядку, одинъ или два раза каждыя шесть недѣль, слушалъ эти плачевныя просьбы довольно философски. Но какъ повтореніе ихъ мѣшало его пріятнымъ мыслямъ, то онъ постучалъ палкою въ одну изъ дверей и воскликнулъ:
-- Эй, перестанете ли вы тамъ шумѣть.
Они всѣ въ одинъ голосъ вскричали, что послѣ завтра должны быть повѣшаны, и снова умоляли его о помощи.
-- Помощь. На что?-- сказалъ мистеръ Денни, стукнувъ палкою по рукѣ, которая тянулась къ нему ближе другихъ.
-- Чтобъ спасти насъ!-- вскричали они.
-- О, такъ въ самомъ дѣлѣ,-- сказалъ мистеръ Денни, моргнувъ на стѣну, за неимѣніемъ пріятеля, который могъ бы позабавиться его шуткою:-- вамъ приходится отправляться? А, братцы?