-- Говорю тебѣ -- да, да! Какого же чорта тебѣ еще нужно? Куда ты идешь?
-- Все равно, куда бы ни шелъ,-- отвѣчалъ палачъ, заглянувъ еще разъ въ желѣзную дверцу, которую онъ почти было заперъ за собою и держалъ полурастворенною.-- Подумай лучше, куда ты придешь... Но довольно.
Тутъ погрозилъ онъ съ насмѣшливою гримасой портретомъ на своей палкѣ Гогу (обыкновенная его улыбка могла бы назваться любезною въ сравненіи съ этою гримасой), скрылся и заперъ за собою дверь.
Гогъ не мѣшкалъ долѣе; подстрекаемый какъ нетерпѣніемъ черни, такъ и крикомъ осужденныхъ, онъ велѣлъ человѣку, за нимъ стоявшему, подойти, и тотъ началъ работать своимъ кузнечнымъ молотомъ такъ сильно, что послѣ нѣсколькихъ ударовъ желѣзо погнулось, переломилось и открыло свободный входъ.
Если упомянутые двое сыновей осужденнаго еще прежде одушевлены были неистовою ревностью, то теперь владѣли они львиною яростью и львиною силою. Закричавъ арестанту каждой клѣтки, чтобъ они отсторонились сколько можно назадъ, бунтовщики начали бить въ двери до тѣхъ поръ, пока отъ одной силы ихъ ударовъ соскочили петли и запоры. Но хотя при сыновьяхъ осужденнаго была слабѣйшая и хуже всѣхъ вооруженная толпа, хотя они начали работать послѣ всѣхъ, потому что напередъ остановились пошептать съ отцомъ сквозь рѣшетку, дверь его, однако, отворена была прежде другихъ и онъ вышелъ первый. Когда они стащили его въ галлерею, чтобы снять съ него оковы, онъ упалъ безчувственный, и въ этомъ состояніи, безъ всякихъ признаковъ жизни, былъ вынесенъ вонъ.
Освобожденіе этихъ четырехъ несчастныхъ, одичалыхъ, отуманенныхъ., выведенныхъ теперь на шумную улицу, которую воображали они видѣть не прежде, какъ при вступленіи въ свой послѣдній путь,-- послѣ нѣмого уединенія, гдѣ воздухъ былъ тяжелъ и удушливъ отъ спертаго дыханія нѣсколькихъ тысячъ человѣкъ, гдѣ улицы и дома представлялись выстроенными не изъ кирпичей, а изъ человѣческихъ лицъ,-- все это положило вѣнецъ на ужасы сцены. Впалые глаза и блѣдныя, тощія лица несчастныхъ; колеблющіяся ноги и простертыя руки, которыми они будто остерегались отъ паденія; неопредѣленный и блуждающій видъ, съ какимъ они жаждали воздуха и дыханія,-- все показывало, что это были четверо приговоренныхъ къ смерти. Не было надобности говорить: "вотъ этотъ человѣкъ обреченъ смерти"; эти слова широко и крупно были наклеймены, выжжены на ихъ лицахъ. Толпа съ трепетомъ отступала передъ ними, какъ будто они уже лежали на плахѣ и поднялись въ своихъ саванахъ; многіе содрогались, случайно задѣвъ за ихъ платье, будто дотронувшись до мертвеца.
По приказанію черни, въ городѣ эту ночь была большая иллюминація,-- всѣ дома освѣщены были сверху донизу, будто во время общественнаго торжества. Много лѣтъ спустя вспоминали еще старики, которые дѣтьми жили поблизости этой части города, какъ они внутри и внѣ домовъ видѣли все въ сильномъ блескѣ, и какъ они, полные боязни и страха, видѣли какое-то л_и_ц_о, прошедшее подъ окнами. Они позабыли все народное возмущеніе: только этотъ предметъ живо удержался въ ихъ памяти. Даже для неопытныхъ дѣтскихъ душъ, одинъ изъ этихъ осужденныхъ, быстро промелькнувшій, былъ такимъ поразительнымъ явленіемъ, что затемнилъ собою все возмущеніе и навсегда врѣзался въ ихъ памяти.
Когда эта послѣдняя работа была кончена, крикъ сдѣлался слабѣе: даже стукъ цѣпей, слышавшійся прежде отовсюду, теперь умолкъ; вссь шумъ потерялся въ хрипломъ, глухомъ, отдаленномъ ропотѣ; и, когда отхлынула толпа, угрюмая, дымящаяся куча развалинъ обозначила мѣсто, гдѣ еще недавно бунтъ шумѣлъ и ревѣлъ въ неистовствѣ.
LXVI.
Хотя мистеръ Гэрдаль не спалъ прошлую ночь и съ небольшими промежутками бодрствовалъ въ теченіе нѣсколькихъ недѣль, только днемъ иногда прилегая на минуту, однакожъ, съ разсвѣта до сумерекъ отыскивалъ онъ племянницу вездѣ, гдѣ только предполагалъ, что она можетъ искать себѣ убѣжища. Цѣлый день не бралъ въ ротъ ничего, кромѣ глотка воды, хоть и дѣлалъ свои розыски на дальнихъ разстояніяхъ, и даже не садился ни разу.