Между тѣмъ передняя дверь была сломана, и та небольшая толпа бунтовщиковъ, которая въ своей падкости на водку отнюдь не имѣла охоты тратить время на разломку второй двери, пустилась опять вкругъ дома и вошла вмѣстѣ съ прочими изъ Гольборна, такъ что теперь узкій переулокъ позади строенія совсѣмъ опорожнился отъ людей. Прокравшись черезъ указанный виноторговцемъ проходъ (собственно, это была простая подъемная косвенная дверь, для опусканія и выниманія бочекъ), отвязавъ и поднявъ съ нѣкоторымъ усиліемъ верхнюю дверь, они, незамѣченные, безпрепятственно вышли на открытую улицу. Джой все еще крѣпко держалъ за руку мистера Гэрдаля, а Эдвардъ виноторговца. Такимъ образомъ, поспѣшно пустились они по улицамъ, останавливаясь иногда, чтобъ дать дорогу нѣкоторымъ бѣглецамъ, или сторонясь отъ идущихъ за ними солдатъ, которыхъ вопросы, когда они ихъ дѣлали, тотчасъ же прекращало одно слово, прошептанное Джоемъ.
LXVIII.
Въ предшествовавшую ночь, пока горѣлъ Ньюгетъ, Бэрнеби съ отцомъ стояли въ Смитфильдѣ, позади арьергарда бунтовщиковъ и смотрѣли издали на пламя, какъ люди, внезапно пробужденные отъ сна. Прошло нѣсколько времени прежде чѣмъ они могли ясно опамятоваться, гдѣ были и какъ сюда попали, и прежде, чѣмъ замѣтили инструменты, которые имъ поспѣшно сунули въ руки для того, чтобъ они могли освободить себя отъ оковъ.
Если бы Бэрнеби послѣдовалъ первому побужденію или быль одинъ, то, несмотря на тяжелыя оковы, онъ побѣжалъ бы назадъ къ Гогу, котораго образъ теперь являлся его омраченному разсудку въ новомъ блескѣ избавителя и вѣрнѣйшаго друга. Но ужасъ и безпокойство, какіе ощущалъ отецъ при каждомъ движеніи на улицѣ, сообщались и ему, когда онъ узналъ всю ихъ обширность, и наполнили его такимъ же ревностнымъ желаніемъ бѣжать въ безопаснѣйшее пристанище.
Въ углу, на площади, подъ какимъ-то сараемъ, сталъ Бэрнеби на колѣни и, прерывая отъ времени до времени свою работу, чтобъ погладить отца рукою по лицу или поглядѣть на него съ улыбкою, началъ сбивать его желѣзо. Увидѣвъ его свободнаго и изъявивъ свою радость, онъ принялся за собственныя оковы, которыя скоро со звономъ упали на землю..
Теперь они начали пробираться вмѣстѣ и миновали многіе группы, изъ которыхъ каждая стояла вокругъ нагнувшагося человѣка, загораживая его отъ прохожихъ, но не могла заглушить шума отъ ударовъ молотка, обличавшихъ секретную работу. Двое бѣглецовъ пустились къ Клеркенуэллю, оттуда въ Ислингтонъ, какъ ближайшій конецъ города, и скоро очутились въ чистомъ полѣ. Долго проблуждавъ вокругъ, нашли они на лугу при Финчлеѣ бѣдную хижину, съ обмазанными глиною стѣнами и кровлею изъ травы и вѣтвей, построенную для пастуха, но теперь покинутую. Здѣсь провели они ночь.
Когда разсвѣло, они бродили тамъ и сямъ, и наконецъ пошелъ одинъ Бэрнеби къ кучѣ маленькихъ хижинокъ, миляхъ въ двухъ или трехъ разстоянія, купить хлѣба и молока. Но какъ лучшаго пріюта они не отыскали, то воротились на прежнее мѣсто и легли, ожидая ночи.
Одинъ Богъ знаетъ, съ какими сбивчивыми идеями долга и привязанности, съ какими странными впушеніями природы, съ какими смутными воспоминаніями о томъ, какъ онъ ребенкомъ игралъ съ прочими дѣтьми, которыя разсказывали о своихъ отцахъ и любви ихъ къ нимъ, съ какими неопредѣленными мыслями о тоскѣ и слезахъ матери, о ея вдовьемъ одиночествѣ, заботился онъ объ этомъ человѣкѣ, кормилъ его и ухаживалъ за нимъ. Несомнѣнпо только, что темная масса такихъ мыслей овладѣла имъ, выучила его грустить, когда онъ заглядывалъ въ это исхудалое лицо; слезы навертывались у него на глазахъ, когда онъ наклонялся поцѣловать его въ щеку; онъ проливалъ радостныя слезы, когда заслонялъ его отъ солнца, вѣялъ на него прохладу древесными листьями, успокаивалъ его, лишь только тотъ вздрагивалъ во снѣ, и раздумывалъ о томъ, какъ, наконецъ, придетъ къ нимъ она и будетъ счастлива... Онъ сидѣлъ подлѣ отца цѣлый день, ожидая, не услышитъ ли ея шаговъ въ дыханьѣ вѣтерка, не увидитъ ли ея тѣни въ тихо волнуемой травѣ, плетя полевые цвѣтки къ ея приходу и его пробужденію, наклоняясь прислушаться къ его бреду и подивиться, что на столь покойномъ мѣстечкѣ онъ такъ безпокойно спитъ. Солнце закатилось, и ночь настала, а Бэрнеби все сидѣлъ неподвижно, погруженный въ эти мысли, точно будто на свѣтѣ не существовало другихъ людей, и будто мрачное дымное облако, стлавшееся вдали надъ безмѣрнымъ городомъ, не покрывало ни пороковъ, ни преступленій, ни жизни со смертью, ни причинъ къ безпокойству,-- ничего кромѣ чистаго воздуха.
Между тѣмъ наступило время, когда Бэрнеби надобно было идти одному отыскивать слѣпого (дѣло, за которое онъ взялся съ восторгомъ) и привести сюда; онъ долженъ былъ особенно стараться, чтобы его не подсмотрѣли и не подслѣдили на возвратномъ пути. Бэрнеби слушалъ даваемыя ему наставленія, повторялъ ихъ себѣ то и дѣло и, обернувшись раза два-три къ отцу съ веселою улыбкою, пустился, наконецъ, исполнять свое порученіе; Грейфа, котораго унесъ съ собою изъ тюрьмы, оставилъ онъ на попеченіи отца.
Какъ ни легокъ былъ Бэрнеби на ногахъ, какъ ни торопился воротиться скорѣе, однако дошелъ до Лондона тогда уже, когда начались пожары. Онъ вступилъ въ улицы и, можетъ быть, отсутствіе его новыхъ товарищей или скрытность порученія, или прекрасное уединеніе, въ какомъ прожилъ и промечталъ онъ день, такъ перемѣнили его, но городъ показался ему населеннымъ легіономъ дьяволовъ. Это бѣгство и преслѣдованіе, это жестокое пламя и истребленіе, этотъ страшный крикъ и оглушительный шумъ, неужели это благородное, великое дѣло добраго лорда?..