Бэрнеби смотрѣлъ на него и молчалъ.
-- Ты видѣлся съ матерью?
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ Бэрнеби поспѣшно.-- Ужъ давно не видался -- такъ давно, что и сказать не умѣю. Съ годъ, я думаю. Она здѣсь?
Пристально поглядѣвъ на него нѣсколько минутъ, отецъ потомъ сказалъ, подошедъ къ нему ближе,-- потому что, смотря ему въ лицо и слыша его слова, нельзя было усумниться въ его чистосердечіи
-- Что это за человѣкъ?
-- Гогъ, Гогъ. Просто, Гогъ. Ты вѣдь его знаешь. Онъ ничего худого тебѣ не сдѣлаетъ... Какъ, ты боишься Гога? Ха, ха Бояться грубаго, стараго крикуна Гога!
-- Что это за человѣкъ, спрашиваю я у тебя?-- повторилъ онъ такъ сурово, что Бэрнеби позабылъ о смѣхѣ и, попятившись назадъ, смотрѣлъ на него съ удивленіемъ и испугомъ.
-- Какой ты строгій. Ты пугаешь меня, хоть ты и отецъ мой, ея я никогда не пугался. Зачѣмъ ты такъ говоришь со мною?
-- Я хочу,-- возразилъ отецъ, оттолкнувъ руку, которую сынъ, въ робкомъ усиліи успокоить его, положилъ ему на плечо:-- я хочу отвѣта, а слышу отъ тебя только насмѣшки да вопросы Кого ты привелъ сюда, несчастный глупецъ? Гдѣ слѣпой?
-- Не знаю, гдѣ. Домъ его запертъ. Я ждалъ, да никто не пришелъ; я не виноватъ тутъ. Это Гогъ -- храбрый Гогъ, который ворвался въ гадкую тюрьму и выпустилъ насъ. Ага! Теперь ты полюбишь его, не правда ли?