Однакожъ, какъ цѣлый день и слѣдующая ночь все было покойно, и не сдѣлано никакихъ новыхъ открытій, то бодрость снова возвратилась, и самые робкіе перестали бояться. Въ Соутворкѣ не менѣе трехсотъ обывателей составили изъ себя караулъ, ежечасно обходившій дозоромъ всѣ улицы. Посадскіе также не были лѣнивы и послѣдовали доброму примѣру; а какъ свойство характера всѣхъ миролюбивыхъ людей -- становиться очень смѣлыми, когда опасность миновала, то и между ними появилась страшная отвага: всѣ дѣлались ужасными "желѣзоѣдами", самаго здоровеннаго прохожаго строжайше окликали и допрашивали и властительно царили надъ всѣми горничными, разсыльными мальчиками и мастеровыми учениками.
Наступилъ вечеръ, и темнота забралась во всѣ углы и закоулки города. Бэрнеби сидѣлъ въ своей тюрьмѣ, дивясь глубокой тишинѣ и тщетно прислушиваясь, не раздастся ли крикъ и шумъ, какіе прежде обыкновенно раздавались ночью. Подлѣ него, держа его за руку, сидѣла женщина, при которой онъ чувствовалъ себя лучше и покойнѣе. Она была худа и изнурена, полна страха и скорби, но съ нимъ все еще была весела и привѣтлива.
-- Матушка,-- сказалъ онъ послѣ долгаго молчанія: -- долго ли, много ли ночей и дней продержатъ они меня здѣсь?
-- Надѣюсь, ужъ недолго, мой милый. Надѣюсь, недолго...
-- Ты надѣешься? Да, только вѣдь твоя надежда не разорветъ этихъ цѣпей. Я тоже надѣюсь, да они на это не смотрятъ. Грейфъ надѣется, да кто же думаетъ о Грейфѣ?
Воронъ каркнулъ отрывисто и грустно. Въ этомъ карканьѣ слышалось "никто" такъ ясно, какъ только можетъ слышаться въ карканьѣ.
-- Кто думаетъ о Грейфѣ, кромѣ насъ съ тобой?-- сказахъ Бэрнеби, тихо приглаживая рукою растрепанныя перья птицы.-- Онъ уже ничего не можетъ сказать въ этомъ мѣстѣ; не говоритъ ни слова въ тюрьмѣ; цѣлый день онъ сидитъ здѣсь и думаетъ въ темномъ углу, иногда засыпаетъ немножко, а иногда глядитъ на свѣтъ, который проходитъ сквозь оконную рѣшетку и блеститъ въ его яркихъ глазахъ, какъ будто искра тѣхъ -- помнишь -- большихъ огней упала въ комнату и еще горитъ здѣсь. Кто же думаетъ о Грейфѣ?
Воронъ опять каркнулъ "никто".
-- А, кстати,-- сказалъ Бэрнеби, отнявъ руку отъ птицы и схвативъ за плечо мать, которой пристально и серьезно глядѣлъ въ лицо:-- если они меня убьютъ -- это немудрено, я слышалъ, что они это сдѣлаютъ,-- что будетъ съ Грейфомъ, когда я умру?
Звукъ этого слова или, можетъ быть, и ходъ собственныхъ его мыслей, навели ворона на фразу: "говори, что никогда не умрешь". Но онъ остановился, не договоривъ ея до конца, откупорилъ ужасную пробку и замолкъ съ легкимъ карканьемъ, будто не имѣя духу выговорить и самой короткой рѣчи.