-- Возьмутъ ли они его жизнь вмѣстѣ съ моею?-- продолжалъ Бэрнеби.-- Пусть бы ихъ это сдѣлали. Еслибъ я и ты, и онъ -- всѣ мы умерли вмѣстѣ, о насъ некому было бы поплакать, потужить... Ну, пусть дѣлаютъ, что хотятъ, я все-таки не боюсь ихъ, матушка.
-- Они тебѣ ничего не сдѣлаютъ,-- сказала мать прерывающимся отъ слезъ голосомъ.-- Они, вѣрно, ничего дурного тебѣ не сдѣлаютъ, когда узнаютъ всю правду. Я увѣрена, что ничего не сдѣлаютъ...
-- О, не утѣшай себя этимъ!-- воскликнулъ Бэрнеби съ странною радостью, убѣжденный, что она нарочно обманываетъ себя, и что онъ судитъ благоразумнѣе.-- Меня они съ самаго начала хорошо замѣтили, матушка. Я слышалъ вчера вечеромъ, какъ они разговаривали между собою, когда вели меня сюда; я имъ вѣрю. Не плачь только, пожалуйста. Они говорили, что я смѣлый малый; это правда, я и хочу быть смѣлымъ. Ты, можетъ быть, думаешь, что я полоумный, а я такъ же хорошо умѣю умереть, какъ и всякій другой.-- Вѣдь я ничего дурного не сдѣлалъ, не правда ли?-- прибавилъ онъ поспѣшно.
-- Передъ Богомъ ничего дурного,-- отвѣчала мать.
-- Ну, такъ пусть же оны дѣлаютъ, что хотятъ со мною,-- скаталъ Бэрнеби.-- Ты мнѣ когда-то говорила,-- да, конечно, это ты говорила, когда я тебя спрашивалъ о смерти,-- что ея нечего бояться, если мы не сдѣлали дурного... Ага, матушка, ты думаешь, я этого не помню?
Веселый смѣхъ его и шутливость тяжело падали ей на сердце. Она привлекла его ближе къ себѣ и просила говорить потихоньку, быть спокойнымъ, потому что ужъ темно, времени остается немного, и она скоро разстанется съ нимъ на ночь.
-- Ты придешь опять завтра?-- сказалъ Бэрнеби.
Она отвѣчала, что будетъ приходить каждый день. Оба обѣщали никогда въ другой разъ не разставаться другъ съ другомъ.
Онъ радостно говорилъ, что это хорошо, и что этого именно онъ желаетъ, и зналъ, что она ему это скажетъ; потомъ спрашивалъ ее, гдѣ она была такъ долго и почему не приходила къ нему, когда онъ былъ большимъ воиномъ, разсказывалъ всѣ свои дикіе, сумасбродные планы сдѣлать ее и себя богатыми и счастливыми; то опять смутно чувствовалъ, что она огорчена и огорчена черезъ него, и потому старался утѣшить ее, ободрить, болталъ объ ихъ прежней жизни и о своихъ прежнихъ, вольныхъ забавахъ... Онъ и не подозрѣвалъ, что каждое его слово только увеличивало ея тоску, что слезы ея только быстрѣе катились изъ глазъ, при воспоминанія объ утраченномъ спокойствіи.
-- Матушка,-- сказалъ Бэрнеби, когда они заслышали шаги человѣка, запиравшаго на ночь комнаты арестантовъ:-- помнишь, когда я заговаривалъ бывало съ тобою объ отцѣ, ты говорила "молчи!" и отворачивалась отъ меня. Зачѣмъ ты это дѣлала? Скажи мнѣ теперь, зачѣмъ? Ты, вѣрно, думала, что онъ умеръ? Тебѣ вѣдь пріятно, что онъ живъ и воротился къ намъ? Гдѣ онъ? Здѣсь?