-- Не спрашивай ни у кого, гдѣ онъ, и не поминай о немъ,-- отвѣчала она.
-- А почему?-- сказалъ Бэрнеби.-- Потому что онъ угрюмый человѣкъ и говоритъ такъ сердито? Хорошо. Я не люблю его и не хочу съ нимъ быть; но почему же не говорить о немъ?
-- Потому что мнѣ жаль, что онъ живъ, жаль, что онъ воротился, жаль, что ты съ нимъ встрѣтился. Потому, милый Бэрнеби, что заботой всей моей жизни было -- держать васъ врознь другъ отъ друга.
-- Отца съ сыномъ врознь? Зачѣмъ же?
-- Онъ,-- шепнула она ему на ухо:-- онъ пролилъ кровь... да, ты долженъ теперь это узнать. Онъ пролилъ кровь человѣка, который искренно любилъ его, который ему довѣрялъ и никогда ни словомъ, ни дѣломъ не оскорбилъ его.
Бэрнеби съ содроганіемъ отодвинулся назадъ и, взглянувъ на кровавое родимое пятно у себя на рукѣ, съ ужасомъ спряталъ руку подъ платье.
-- Однако,-- прибавила она поспѣшно, когда ключъ повернулся въ замкѣ:-- хоть мы его и убѣгаемъ, онъ все-таки твой отецъ, милый Бэрнеби, а я... я несчастная жена его. Они готовятъ ему смерть, и онъ умретъ. Но пусть это будетъ не черезъ насъ, даже, еслибъ намъ можно было возвратить его къ жизни, къ раскаянію, мы должны бы еще были любить его. Не подавай вида, что ты его знаешь, иначе, какъ человѣка, съ которымъ ты вмѣстѣ ушелъ изъ тюрьмы, и если они тебя станутъ о немъ спрашивать, не отвѣчай ничего. Господь съ тобою; да сохранитъ Онъ тебя въ эту ночь, любезное дитя мое. Господь съ тобою!
Она вырвалась изъ его объятій, и черезъ нѣсколько секундъ Бэрнеби опять остался одинъ. Долго стоялъ онъ, будто приросши къ землѣ, закрывъ лицо руками, потомъ зарыдалъ и кинулся на жесткую постель.
Но мѣсяцъ и звѣзды тихо взошли во всемъ своемъ кроткомъ величіи; сквозь маленькое отверстіе круглаго рѣшетчатаго окна, какъ сквозь узкую дверь единственнаго добраго дѣла среди темной, грѣховной жизни, свѣтло и усладительно глядѣло лицо неба. Онъ приподнялъ голову и смотрѣлъ на безмятежную твердь, которая, казалось, грустно улыбалась на землю, какъ будто ночь, будучи задумчивѣе дня, съ прискорбіемъ глядѣла на страданія и злыя дѣла людей. Онъ чувствовалъ, какъ миръ небесъ глубоко проникалъ ему въ душу; онъ, бѣдный безумецъ, запертый въ своей тѣсной клѣткѣ, при каждомъ взглядѣ на этотъ тихій свѣтъ чувствовалъ, что возвышался душою къ Богу, но меньше всякаго свободнаго и счастливаго человѣка во всей многолюдной столицѣ; и въ вечерней молитвѣ, которую онъ зналъ наизусть не всю, въ отрывкѣ дѣтскаго славословія, который лепеча заснулъ онъ, вѣялъ такой неподдѣльный духъ благочестія, какой только когда либо выражался въ ученой проповѣди или оглашалъ своды стариннаго собора...
Вышедъ изъ тюрьмы во дворъ, мать его, сквозь рѣшетчатую дверь, отдѣлявшую этотъ дворъ отъ смежныхъ дворовъ, увидѣла своего мужа. Онъ ходилъ безостановочно кругомъ, повѣсивъ голову на грудь и сложа руки. Она спросила у провожавшаго ее сторожа, нельзя ли ей перемолвить пару словъ съ этимъ арестантомъ. "Да" отвѣчалъ сторожъ: "только скорѣе, потому что я сейчасъ буду запирать тюрьму, и тебѣ остается много что съ минуту времени". Сказавъ это, онъ отворилъ дверь и впустилъ ее.