-- На него проклятіе уже пало!-- воскликнула она, ломая руки въ отчаяніи.
-- Пусть падетъ еще тяжелѣе. Пусть падетъ на одного, какъ на обоихъ. Я обоихъ васъ ненавижу. Единственное утѣшеніе, какого я желаю и какое только могу имѣть, будетъ для меня -- знать, что и васъ также постигло несчастіе. Прочь!
Она еще хотѣла кротостью побѣдить его, но онъ погрозилъ ей цѣпью.
-- Прочь, говорю тебѣ въ послѣдній разъ; не искушай меня. Висѣлица уже надо мною, а она страшный призракъ, который можетъ вынудить изъ меня еще лишнее преступленіе прежде, чѣмъ задушитъ меня. Прочь! Проклятъ часъ, когда я родился, и человѣкъ, котораго я убилъ; прокляты всѣ вы!
Въ припадкѣ бѣшенства, ужаса и отчаянія онъ вдругъ бросился отъ нея во мглу тюрьмы своей, гдѣ, гремя цѣпями, упалъ на каменный полъ и билъ по немъ оковами. Сторожъ воротился запереть за нимъ дверь кельи и вывелъ вонъ жену его.
Въ эту теплую, бальзамическую іюньскую ночь по всѣмъ частямъ города видны были радостныя лица; сонъ, который происходившіе ужасы прогнали было, теперь вдвое былъ отраднѣе. Въ эту ночь всѣ семейства веселились въ своихъ домахъ и поздравляли другъ друга съ избавленіемъ отъ общей опасности; прежде боявшіеся выйти за дверь опять показались на улицахъ; раззоренные нашли покойный пріютъ въ гостиницахъ. Самъ робкій лордъ-мэръ, призванный въ этотъ вечеръ тайнымъ совѣтомъ къ отчету въ своемъ поведеніи, воротился довольный и разсказывалъ всѣмъ пріятелямъ, что счастливо отдѣлался однимъ выговоромъ; сколько разъ повторялъ онъ свое защитное слово передъ тайнымъ совѣтомъ: "отважность моя была такъ необычайна, что я самъ думалъ было, что умру отъ безумной смѣлости".
Въ эту ночь многіе изъ разсѣянныхъ остатковъ черни отысканы и схвачены въ ихъ убѣжищахъ; а въ больницахъ и подъ развалинами, которыя мятежники сами же надѣлали, и во рвахъ по полямъ лежало много мертвецовъ безъ савана, и имъ завидовали тѣ, которые участвовали въ бунтѣ, и во временныхъ тюрьмахъ своихъ склонили теперь къ покою обреченныя смерти головы.
А въ Тоуэрѣ, въ мрачной комнатѣ, которой толстыя каменныя стѣны не пропускали ни одного звука жизни и хранили тишину, становившуюся еще глубже отъ покинутой здѣсь памяти прежнихъ заключенныхъ, сидѣлъ несчастный виновникъ всего, лордъ Джорджъ Гордонъ. Оплакивая каждый поступокъ каждаго человѣка изъ той буйной черни, чувствуя ихъ вину, какъ собственную, и видя отъ самого его жизнь ихъ въ опасности, онъ не находилъ уже утѣшенія ни въ своемъ фанатизмѣ, ни въ мнимомъ призваніи.
Лордъ былъ арестованъ въ тотъ же вечеръ. "Если вы увѣрены, что точно должны меня взять", сказалъ онъ чиновнику, явившемуся съ повелѣніемъ объ арестѣ за государственную измѣну: "я готовъ за вами слѣдовать",-- и повиновался безъ сопротивленія. Сперва привезли его въ тайный совѣтъ, потомъ въ общее засѣданіе палаты, потомъ черезъ вестминстерскій Мостъ и опять черезъ Лондонскій Мостъ (чтобъ избѣжать большихъ улицъ) отвезли съ Тоуэръ, подъ самымъ сильнымъ прикрытіемъ, какое когда либо провожало въ дверь крѣпости одинокаго арестанта.
Изъ всѣхъ его сорока тысячъ человѣкъ, не явился ни одинъ ему въ товарищи. Друзья, приверженцы, послѣдователи,-- никто не показался. Его секретарь оказался измѣнникомъ; и онъ, чью слабость ободряли и подстрекали столь многіе для собственныхъ цѣлей, остался одинокъ, покинутъ всѣми.