-- Самое лучшее, самое лучшее, что можно было сдѣлать!-- отвѣчалъ палачъ.
Гогъ не сказалъ на это ни слова, а только потрясъ его своей могучей рукою такъ, что у него зубы застучали во рту, потомъ толкнулъ такъ, что тотъ упалъ вверхъ ногами, и снова бросился на свою скамейку.
-- Не будь мнѣ весело видѣть тебя здѣсь,-- ворчалъ онъ:-- я разможжилъ бы тебѣ голову объ стѣну, клянусь жизнью!
Прошло нѣсколько времени, пока Денни опамятовался, но, услышавъ болѣе спокойный тонъ Гога, опять началъ говорить и сказалъ жалобно:
-- Я сдѣлалъ самое лучшее, что можно было сдѣлать, братъ. Право! Они принудили меня штыками и пропастью пуль съ обоихъ боковъ показать имъ тебя. Если бъ тебя не поймали, ты былъ бы застрѣленъ; а хорошо ли было бы видѣть убитымъ такого красиваго молодца, какъ ты!
-- А теперь лучше будетъ видѣть?-- спросилъ Гогъ, приподнявъ голову съ такимъ выраженіемъ въ лицѣ, что Денни не вдругъ осмѣлился проговорить отвѣтъ.
-- Все гораздо лучше,-- сказалъ Денни кротко, помолчавъ нѣсколько.-- Во-первыхъ, тутъ есть всѣ возможности и надежды при процессѣ, а ихъ наберется до пятисотъ. Мы можемъ еще остаться цѣлехоньки. Случались еще болѣе необыкновенныя вещи. Да еслибъ и не такъ вышло, еслибъ и всѣ гужи порвались, все же мы хоть разъ въ жизни будемъ спроважены; а коли это дѣлается съ умѣньемъ, такъ это такая чудесная, тонкая, ловкая и пріятная вещь, что я не скажу много лишняго, сказавъ, что это можно довести до высокаго совершенства. Губить ближнихъ ружьями. Фай!..-- И все существо мистера Денни до такой степени возмутилось при этой мысли, что онъ плюнулъ на полъ съ негодованіемъ
Горячность его при этомъ случаѣ, казавшаяся человѣку, незнавшему его ремесла и вкуса, бодростью; лукавство, съ какимъ онъ умалчивалъ о своихъ тайныхъ надеждахъ и притворялся, будто считаетъ себя въ одинаковомъ положеніи съ Гогомъ, болѣе способствовали къ укрощенію послѣдняго, чѣмъ могли бы это сдѣлать самые искусные доводы и самая униженная покорность. Гогъ облокотился руками на колѣни и смотрѣлъ, склоняясь впередъ, сквозь свои растрепанные волосы на Денни, между тѣмъ, какъ на лицѣ у него мелькало что-то похожее на улыбку.
-- Дѣло въ томъ, братъ,-- говорилъ палачъ тономъ большей довѣренности:-- что ты попалъ въ дурное общество. Они больше гнались за человѣкомъ, что быль у тебя, чѣмъ за тобою; его-то по настоящему я хотѣлъ поймать. А что до меня касается, что мнѣ въ этомъ проку? Вѣдь вотъ мы оба теперь въ однѣхъ и тѣхъ же лапахъ.
-- Слушай, бездѣльникъ!-- сказалъ Гогъ, наморщивъ брови.-- Я совсѣмъ не такъ глупъ, чтобъ не знать, что ты ждалъ тутъ какой-нибудь выгоды; иначе ты не сдѣлалъ бы этого. Ну, да ужъ это сдѣлалось -- не воротишь. Ты также здѣсь, и скоро съ обоими нами дѣло покончится; а жить ли, умереть ли -- мнѣ теперь все равно: изъ чего жъ я стану трудиться мстить тебѣ? Еслибъ я могъ только ѣсть, пить и спать, покамѣстъ я тутъ,-- ничего бы лучше не желалъ. И проходи хоть на каплю больше свѣта въ эту проклятую дыру, я цѣлый день лежалъ бы на солнцѣ и ни разу не вставалъ бы съ постели. Съ меня этого довольно. Что жъ мнѣ еще о тебѣ хлопотать?