-- Братъ,-- воскликнулъ палачъ, котораго физіономія вдругъ приняла иное выраженіе:-- вѣдь ты не хочешь сказать...
-- Я хочу сказать,-- прервалъ его Гогъ:-- что ее повѣсили въ Тэйбернѣ. Что, ей хорошо было? Ну, также хорошо и мнѣ будетъ. Дѣлай они, пожалуй, со мною то-же, какъ скоро имъ вздумается, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Да полно объ этомъ: я хочу спать.
-- Но мнѣ надо съ тобой поговорить, мнѣ надо вотъ именно объ этомъ еще кое-что отъ тебя узнать -- сказалъ Денни, блѣднѣя.
-- Если ты уменъ,-- проворчалъ Гогъ, приподнявъ нѣсколько голову и дико, грозно взглянувъ на него:-- такъ ты замолчишь. Говорятъ тебѣ, я хочу спать.
Денни, несмотря на это предостереженіе, осмѣлился еще то сказать ему, тотъ размахнулся на него, что было силы, но не попалъ, и снова легъ на скамью; потомъ, бормоча всякія проклятія и ругательства, отвернулся лицомъ къ стѣнѣ. Раза два или три пытался еще Денни, по своимъ причинамъ нетерпѣливо желавшій продлить разговоръ, добиться отъ него толку и дергалъ его за кафтанъ, но какъ все было напрасно, то палачу оставалось только сидѣть по возможности терпѣливо и дожидаться, пока Гогу опять вздумается заговорить.
LXXV.
Прошелъ мѣсяцъ -- мы въ спальнѣ сэра Джона Честера. Сквозь полуоткрытое окно глядитъ радостно и зелено Тэмпльскій садъ; мирная рѣка, полная веселыхъ барокъ, бороздимая плещущими веслами, сверкаетъ вдали; небо чисто и ясно; свѣжій лѣтній воздухъ, тихо вѣя, наполняетъ комнату благоуханіями. Даже городъ, дымный городъ, представляетъ картину свѣтлую. Высокія кровли и шпицы колоколенъ, обыкновенно столь черные и мрачные, облекались въ болѣе веселый сѣрый цвѣтъ; старые позолоченные флюгера, куполы и кресты ярко блещутъ на свѣтломъ сіяніи солнца; а тамъ, выше всего, поднялся соборъ св. Павла и показываетъ свою чудную главу, облитую искристымъ золотомъ.
Сэръ Джонъ завтракалъ въ постели. Шоколадъ съ печеньемъ стоялъ на спальномъ столикѣ подлѣ него; книги и газеты лежали подъ рукою на одѣялѣ; иногда онъ прерывалъ свой завтракъ и съ покойнымъ наслажденіемъ оглядывалъ хорошо прибранную комнату или разсѣянно смотрѣлъ на свѣтлое небо, потомъ опять ѣлъ и пилъ и пробѣгалъ глазами газеты.
Ясное утро имѣло, казалось, нѣкоторое вліяніе даже на его равнодушный характеръ. Вся наружность его была необыкновенно радостна; улыбка кротче и пріятнѣе всегдашняго рисовалась на устахъ; голосъ звучалъ веселѣе и ласковѣе. Онъ положилъ въ сторону газету, которую читалъ, и прилегъ спиною на подушку, чтобъ предаться потоку своихъ отрадныхъ размышленій. Послѣ небольшой паузы, повелъ онъ слѣдующій монологъ:
-- И мой пріятель, центавръ, пошелъ таки по слѣдамъ своей маменьки. Не удивительно... И таинственный другъ его, мистеръ Денни, тоже. Не удивительно... И мой старинный посланникъ, чрезвычайно развязный малый, дурачекъ изъ Чигуэлля. Очень радъ. Для него ничего не могло быть лучше этого.