Съ самаго начала заключенія мать разставалась съ нимъ только на ночь, и подлѣ нея онъ обыкновенно былъ веселъ и доволенъ. Въ этотъ послѣдній разъ былъ онъ гордѣе и чувствовалъ себя одушевленнѣе прежняго, и когда она уронила священную книгу, изъ которой читала ему вслухъ, и обняла его, онъ удивлялся ея горести, навязывая лоскутокъ крепа на свою шляпу. Грейфъ тихо каркалъ, то одобряя, казалось, то упрекая; но духъ его упалъ, и онъ вдругъ замолкъ.
Для матери и сына, стоявшихъ теперь на краю ужасной пропасти, откуда никто не можетъ выглянуть, время, готовое скоро потеряться въ неизмѣримой вѣчности, было могучимъ потокомъ, который катился порывисто и бурно, все порывистѣе и порывистѣе, чѣмъ ближе къ своему устью въ океанѣ. Давно ли было утро, а вотъ, за разговорами, уже прошелъ день, и вдругъ насталъ вечеръ. Страшный часъ разлуки, еще вчера казавшійся такъ отдаленнымъ, былъ уже очень близокъ.
Они вышли во дворъ, рука съ рукою, не говоря ни слова. Бэрнеби зналъ, что его тюрьма жилище мрачное и печальное и радовался завтрашнему утру, какъ переходу отсюда къ чему-то лучшему и блестящему. Смутно представлялось ему, будто ожидаютъ, что онъ завтра мужественно поведетъ себя, что онъ человѣкъ очень важный, и что тюремщикамъ хотѣлось бы довести его до слезъ; но, подумавъ объ этомъ, онъ выступалъ тверже, просилъ мать не плакать больше и посмотрѣть, какъ тверда и покойна рука его.
-- Они зовутъ меня полоумнымъ, матушка. Посмотрятъ они завтра.
Денни съ Гогомъ были на дворѣ. Гогъ потягивался и оправлялся, вышедъ изъ своей кельи, какъ будто послѣ сна. Денни сидѣлъ на скамейкѣ въ углу двора, подогнувъ колѣни подъ подбородокъ, ворочался и вертѣлся, какъ будто испытывалъ тяжкое мученіе.
Мать съ сыномъ были на одной сторонѣ двора, а двое мужчинъ на другой. Гогъ ходилъ взадъ и впередъ, взбрасывалъ иногда дикій взглядъ на лазурное небо и потомъ озирался кругомъ на стѣны.
-- Нѣтъ пощады, нѣтъ отсрочки. Никто не идетъ. Еще одна только ночь намъ,-- стоналъ Денни слабымъ голосомъ, ломая руки.-- Думаешь ли ты, что они простятъ меня ночью, братъ? Я видалъ, что прощеніе приходило въ послѣднюю ночь; видалъ, что приходило въ пять, въ шесть, въ семь часовъ утра. Ты не думаешь, что мнѣ есть еще надежда, а? Скажи: да! Скажи ты да, молодой пріятель,-- вопилъ несчастный съ умоляющими кривляньями, обращаясь къ Бэрнеби:-- не то я сойду съ ума!
-- Лучше быть сумасшедшимъ, чѣмъ въ умѣ здѣсь,-- сказалъ Гогъ.-- Сойди съ ума.
-- Да скажи мнѣ, что ты думаешь? Скажи мнѣ кто-нибудь, что кто думаетъ!-- восклицало бѣдное созданье такъ жалко, такъ унизительно, что самое состраданіе отворотилось бы отъ него.-- Неужто ужъ нѣтъ никакой надежды, совершенно никакой надежды для меня? Развѣ не можетъ быть, чтобъ они это дѣлали только для того, чтобъ напугать меня? Ты не думаешь? А!-- кричалъ онъ, ломая руки.-- Такъ меня никто не хочетъ утѣшить?
-- Тебѣ бы надо быть лучше всѣхъ, а ты всѣхъ хуже,-- сказалъ Гогъ, остановись передъ нимъ.-- Ха, ха, ха! Посмотрите-ка на палача, когда дошла до него очередь!