-- Ты не знаешь, каково это!-- воскликнулъ Денни. -- Я знаю. Чтобы я дошелъ до этого, чтобъ я былъ спроваженъ. Я, я. О!
-- Почему же нѣтъ?-- сказалъ Гогъ, подбирая нависшіе на лицо растрепанные волосы, чтобъ лучше видѣть своего новаго союзника.-- Сколько разъ, когда я еще не зналъ твоего ремесла, ты говаривалъ о немъ, какъ о лучшей забавѣ.
-- Я послѣдователенъ!-- кричалъ несчастный.-- Будь я палачемъ, я опять говорилъ бы такъ. Кто-нибудь другой думаетъ теперь по-моему. Это еще ужаснѣе! Кто-нибудь другой дожидается теперь съ нетерпѣніемъ спровадить меня. Я знаю это по себѣ!..
-- Нетерпѣніе это скоро удовлетворится,-- сказалъ Гогъ и отошелъ прочь.-- Вспомни объ этомъ и будь покоенъ.
Хоть одинъ изъ этихъ двухъ человѣкъ въ поступи и рѣчахъ своихъ выказывалъ самое дерзкое мужество, а другой такую низкую трусость, однако, трудно сказать, который изъ нихъ больше возбудилъ бы отвращенія въ наблюдателѣ. Въ Гогѣ видѣлось восторженное, ожесточенное отчаяніе дикаря, обреченнаго мукамъ; палачъ былъ не лучше собаки съ петлею на шеѣ. И, однакожъ, это были два самыя обыкновенныя состоянія души у всѣхъ, которые бывали въ одинакихъ съ ними обстоятельствахъ. И такъ обильно произрастала эта нива, засѣянная закономъ, что на такого рода жатву смотрѣли, какъ на вещь необходимую.
Въ нѣкоторомъ отношеніи всѣ были равны. Блуждающій и безпорядочный ходъ мыслей, внезапное воспоминаніе объ отдаленныхъ, давно забытыхъ вещахъ самыхъ различныхъ и самыхъ несвязныхъ; неугомонное, неутолимое стремленіе къ чему-то неопредѣленному; быстрый полетъ минутъ, въ которыя будто волшебствомъ сжимались цѣлые часы; внезапное наступленіе торжественной ночи; тѣнь смерти, которая безпрестанно облекала ихъ, и была, однако, такъ слаба и прозрачна, что самые обыкновенные, самые заурядные предметы были имъ видимы; Невозможность раскаяніемъ готовиться къ смерти или направлять постоянно умъ на какую-нибудь мысль, ибо возмущающія привидѣнія то и дѣло развлекали его,-- всѣ эти обстоятельства были общи всѣмъ осужденнымъ и различались только формою наружнаго своего проявленія.
-- Принеси мнѣ книгу, что я тамъ оставила у тебя на постели,-- сказала Бэрнеби мать, когда ударилъ колоколъ.-- Но прежде поцѣлуй меня.
Онъ взглянулъ ей въ лицо и прочелъ въ немъ, что ужъ пора. Долго обнималъ онъ ее; наконецъ, вырвался и побѣжалъ за книгою, попросилъ ее не уходить, пока онъ воротится. Онъ скоро возвратился: чей-то вопль возвратилъ его, но ея уже не было.
Онъ побѣжалъ къ дверной рѣшеткѣ. Сторожа уносили ее прочь. Она сказала, что сердце у нея разорвется... Лучше было удалиться.
-- Ты не думаешь,-- вопилъ Денни, подтащившись къ Бэрнеби, который стоялъ, какъ будто приросши къ землѣ, неподвижно глядя на пустыя стѣны;-- ты не думаешь, что есть еще надежда? А! Это ужасный конецъ, страшный конецъ для такого человѣка, какъ я! Ты не думаешь, что есть еще возможность?.. То есть не для тебя, а для меня? Его не слушай (онъ разумѣлъ Гога); онъ въ такомъ отчаяніи.