Было еще темно, когда собралось нѣсколько человѣкъ зрителей, которые явно пришли нарочно такъ рано. Даже люди, которымъ черезъ эту улицу лежала дорога куда-нибудь вовсе въ другое мѣсто, останавливались и стояли, будто прикованные неодолимою, волшебною силой. Между тѣмъ стукъ молотовъ и пилъ не прекращался; съ нимъ мѣшался глухой звукъ досокъ и балокъ, падавшихъ на мостовую; по временамъ перекликались межъ собою работники. Какъ скоро раздавался колокольный бой на сосѣдней церкви -- а это происходило каждую четверть часа -- странное, мгновенное, но невыразимо страшное чувство, казалось, овладѣвало предстоящими.
Мало-по-малу показывался слабый лучъ на востокѣ, и воздухъ, цѣлую ночь бывшій теплымъ, вѣялъ свѣжо и прохладно. Хоть дня еще не было, но темнота убыла, и звѣзды померкли. Тюрьма, доселѣ представлявшаяся просто черною, безвидною громадою, приняла свою обычную наружность; отъ времени до времени виднѣлся на ея крышѣ одинокій сторожъ, который наклонялся внизъ поглядѣть на приготовленія, дѣлавшіяся на улицѣ. Человѣкъ этотъ, составлявшій какъ бы часть тюрьмы и знавшій, или хотя казавшійся знавшимъ все, что происходило внутри ея, былъ предметомъ такого интереса, что люди, стоявшіе внизу, указывали на него пальцами и со страхомъ слѣдили его кристальными взорами, будто привидѣніе.
Постепенно становился сильнѣе слабый свѣтъ, и дома съ ихъ надписями и вывѣсками обозначались явственнѣе. Тяжелыя кареты медленно катились со двора противолежащей гостиницы; путешественники смотрѣли и, тихо отъѣзжая, часто оглядывались на тюрьму. Вотъ блеснули первые лучи солнца на улицу; ночная работа, принимавшая въ мѣняющихся фантазіяхъ зрителей сотни различныхъ образовъ, стояла теперь передъ ними въ своемъ настоящемъ видѣ: то были эшафотъ и висѣлица.
Съ прибываніемъ теплаго, яснаго, лѣтняго дня, послышалось уже жужжанье небольшой толпы народа; ставни отворились, занавѣсы поднялись, и любопытные, спавшіе насупротивъ тюрьмы, гдѣ для зрѣлища казни за дорогую цѣну нанимались мѣста, поспѣшно вскакивали съ постелей. Въ нѣкоторыхъ домахъ хозяева повынули всѣ рамы изъ оконъ, чтобъ доставить большее удобство зрителямъ; индѣ зрители уже сидѣли въ кружкѣ и прогоняли время картами, питьемъ и шутками. Нѣкоторые откупили себѣ мѣста на крышахъ и уже выбирались туда черезъ слуховыя окошки. Другіе еще торговались за лучшія мѣста и были въ нерѣшимости сколько заплатить, смотрѣли на медленно прибывающую массу народа и на работниковъ, которые равнодушно наклонялись на эшафотѣ и притворялись, будто безъ участія слушаютъ похвалы, которыя расточалъ хозяинъ своему дому насчетъ прекраснаго вида и чрезвычайной умѣренности запрошенной цѣны.
Никогда не бывало лучшаго утра. Съ кровель и верхнихъ этажей домовъ виднѣлись башни приходскихъ церквей, и куполъ большого собора выставлялся надъ тюрьмою на синемъ небѣ, окруженный легкими лѣтними облаками, такъ что въ ясной атмосферѣ можно было явственно разобрать всякій завитокъ, всякую лишь, всякое украшеніе, окно. Все было полно блеска и надежды -- только не внизу, не на улицѣ, куда глазъ смотрѣлъ какъ въ темный ровъ, гдѣ, среди такой обильной жизни и свѣжаго бытія, стояло страшное орудіе смерти. Казалось, будто само солнце не въ силахъ было заглянуть туда.
Но все еще лучше, было, пока это орудіе печально и мрачно стояло въ темной тѣни, нежели теперь, когда оно торчало на полномъ блескѣ солнца, съ своей черной, лоснящейся краскою и своими вѣющими въ воздухѣ хвостами. Еще лучше было оно, скрытое въ мглистомъ уединеніи полуночи, когда двѣ фантастическія фигуры стояли около него, нежели при ясномъ свѣтѣ утра, среди волнующейся толпы народа. Лучше было оно, пока, какъ привидѣніе, пугало народъ и навѣвало адскія грезы обывателямъ Стараго Города, нежели теперь, когда, издѣваясь надъ лицомъ дня, тѣснило въ ихъ бодрствующія чувства свой отвратительный образъ.
Било шесть, семь, восемь часовъ. Живая рѣка катилась вдоль улицъ на торговыя площади. Экипажи, почтовыя кареты и ломовыя телѣги продирались сквозь толпу и ѣхали далѣе. Нѣкоторыя изъ нихъ, незнавшія городскихъ дѣлъ и пріѣхавшія далеко изъ провинціи, останавливались, и кучеръ указывалъ бичемъ на висѣлицу, хотя могъ обойтись и безъ этого, ибо всѣ пассажиры оборачивали головы по тому же направленію, и каретныя окна были набиты любопытными. Женщины смотрѣли робкими, но жадными глазами на страшную висѣлицу; даже маленькихъ дѣтей приподнимали надъ головами народа, чтобъ они видѣли, что за игрушка висѣлица и какъ вѣшаютъ людей.
Двое бунтовщиковъ должны были умереть передъ тюрьмою, которую они разорили; одинъ вслѣдъ за ними въ Блумсберей-Скверѣ. Въ девять часовъ пришелъ сильный отрядъ войска на улицу и занялъ ее, разставясь въ два ряда вдоль узкаго проѣзда къ Гольборну. По этой улицѣ проѣхала къ воротамъ тюрьмы вторая телѣга (первая, о которой мы упоминали выше, употреблена на постройку эшафота). Послѣ такихъ приготовленій солдаты сдѣлали ружьемъ къ ногѣ и стали вольно; офицеры ходили промежъ рядовъ взадъ и впередъ, болтая другъ съ другомъ или останавливаясь у подножія эшафота; масса народа, нѣсколько часовъ прибывавшая необыкновенно быстро и теперь еще возраставшая ежеминутно, ждала двѣнадцатаго часа съ нетерпѣніемъ, которое увеличивалось при каждомъ боѣ часовъ на церкви Св. Сепульхра.
До сихъ поръ все было тихо, кромѣ развѣ того, что прибытіе какого нибудь новаго общества къ незанятому еще окошку подавало новый предметъ для глазъ и разговоровъ. Но когда приближался урочный часъ, поднялось жужжанье и ворчанье, ежеминутно громче и громче, скоро разрослось въ ревъ и, казалось, готово было разодрать воздухъ. Ни словъ, ни голосовъ нельзя было распознать въ этомъ крикѣ, да люди и не разговаривали много, хотя короче знавшіе дѣло толковали сосѣдямъ, что палача можно будетъ узнать потому, что онъ меньше ростомъ, что другого, котораго съ нимъ повѣсятъ, зовутъ Гогомъ, и что Бэрнеби Роджа будутъ казнить въ Блумсберей-Скверѣ.
Когда срокъ еще приблизился, стало такъ шумно, что у окна ужъ нельзя было разслышать часовъ ближней колокольни. Да и не было нужды слышать ихъ, потому что на лицахъ зрителей можно было прочесть, много ли осталось времени. Какъ скоро ударяло четверть часа, въ толпѣ поднималось движеніе, будто пролетало что нибудь по ней.