Три четверти двѣнадцатаго. Ропотъ сдѣлался ужъ просто оглушителенъ, а казалось, что никто не открывалъ рта. Куда ни взглянешь, вездѣ только напряженные взоры и сжатыя губы; самому опытному наблюдателю не удалось бы опредѣлить, кто именно говорилъ и кричалъ.
Три четверти двѣнадцатаго. Многіе зрители, по усталости отошедшіе было отъ окошекъ, воротились съ свѣжимъ запасомъ терпѣнія. Нѣкоторые заснули было и теперь опять стали бодры; въ толпѣ всякій дѣлалъ еще послѣднее усиліе добиться мѣста получше, отчего произошелъ напоръ на крѣпкія перила, такъ что они гнулись и подавались, какъ слабые прутья. Офицеры заняли свои мѣста и начали командовать. Шпаги обнажены, ружья подняты на плечо, и яркая сталь, поднявшись надъ толпою, заблистала, какъ ручей на солнцѣ. Вдоль этой блестящей линіи спѣшили двое людей съ лошадью, которая наскоро была запряжена въ телѣгу, стоявшую у воротъ тюрьмы. Потомъ наступила глубокая, могильная тишина, занявшая мѣсто смятенія, господствовавшаго до сихъ поръ. Каждое окно начинено было головами; крыши усѣяны народомъ; люди хватались за трубы, выглядывали изъ-за фронтоновъ, цѣплялись, Богъ знаетъ, по какимъ мѣстамъ; еслибы вырвался хоть одинъ кирпичъ, они полетѣли бы на улицу. Колокольня, церковный дворъ, церковная крыша, коридоры тюрьмы, даже колодези и фонарные столбы, всякій дюймъ порожняго мѣста, все покрыто было людьми.
При первомъ ударѣ двѣнадцати, началъ звонить тюремный колоколъ. Ревъ и шумъ опять раздались: кто кричалъ: "долой шляпы", кто "бѣдняжки". Со всѣхъ сторонъ клики сожалѣнія или испуга. Страшно было видѣть міръ жадныхъ глазъ, неподвижно устремленныхъ на эшафотъ и висѣлицу...
Глухой ропотъ такъ-же явственно слышенъ былъ въ тюрьмѣ, какъ и снаружи. Трое осужденныхъ были вмѣстѣ выведены на дворъ, когда шумъ раздавался по воздуху, и они очень хорошо понимала его значеніе.
-- Слышишь!-- воскликнулъ Гогъ, не робѣя.-- Они ждутъ насъ. Я слышалъ, когда проснулся ночью, какъ они сбирались, повернулся и прилегъ на другое ухо. Я хорошо выспался. Посмотримъ, что за угощеніе готовятъ они палачу, теперь, когда за нимъ очередь. Ха, ха, ха.
Въ эту минуту подошелъ капелланъ Ньюгета и, упрекая его за неумѣстную веселость, совѣтовалъ ему перемѣнить поведеніе.
-- Да зачѣмъ?-- сказалъ Гогъ.-- Лучше всего ставить это ни во что. Ты вѣрно вѣдь ни во что это ставишь? О, будемъ веселѣе!-- воскликнулъ онъ, когда, капелланъ хотѣлъ прервать его.-- Пожалуй, строй себѣ эти торжественныя рожи и корчи печальныя мины, чорта ли ты думаешь въ это время? Говорятъ, ты готовишь лучшій салатъ во всемъ Лондонѣ. Ха, ха, ха! Видишь ли, я ужъ прежде слыхалъ про тебя. Нынче будетъ вкусно,-- станешь ты его готовить? Каковъ завтракъ? Надѣюсь, будетъ вдоволь поѣсть и попить всей этой голодной компаніи, которая ждетъ не дождется, скоро ли пройдетъ спектакль.
-- Боюсь, говорилъ духовникъ,-- ты неисправимъ.
-- Твоя правда. Я точно таковъ,-- отвѣчалъ Гогъ серьезно.-- Полно притворяться, сэръ. Всякій мѣсяцъ ты такъ веселишься; дай же и мнѣ повеселиться. Если тебѣ нужно труса, то вотъ поди къ нему! Попытай надъ нимъ свое искусство.
Съ этими словами онъ указалъ на Денни, который, волоча по землѣ ноги, поддерживаемъ былъ подъ руки двумя человѣками и такъ трясся, какъ будто судороги сводили ему всѣ члены. Онъ отвернулся отъ этого плачевнаго зрѣлища и кликнулъ Бэрнеби, стоявшаго поодаль.