-- Что? Веселѣе, Бэрнеби! Не унывай, молодецъ! Предоставь это ему.
-- Богъ въ помощь!-- сказалъ Бэрнеби, подошедъ къ нему легкими шагами.-- Я не боюсь, Гогъ. Я совсѣмъ счастливъ. Я бы теперь не остался живъ, хоть бы они меня уговаривали. Погляди на меня. Будто я боюсь смерти. Будто они увидятъ, что я задрожу!
Гогъ взглянулъ ему въ лицо, на которомъ мелькала странная, неземная улыбка; взоръ его свѣтился. Гогъ сталъ промежъ имъ и капелланомъ и проворчалъ послѣднему на ухо.
-- Я бы не разговаривалъ съ нимъ много, сэръ, еслибъ былъ на твоемъ мѣстѣ. Пожалуй, онъ еще испортитъ тебѣ аппетитъ на завтракъ, хоть ты и привыкъ къ этому.
Бэрнеби, одинъ изъ всѣхъ троихъ, умылся и причесался въ это утро. Двое другихъ не дѣлали уже этого съ самаго объявленія имъ смертнаго приговора. Онъ все еще носилъ измятыя павлинья перья на шляпѣ и тщательно надѣлъ и прибралъ на себѣ весь свой обыкновенный ленточный нарядъ. Его пламенные глаза, твердая поступь, гордая и рѣшительная осанка могли бы украшать геройскій подвигъ, добровольное самопожертвованіе зз благородное дѣло духа.
Но все это лишь увеличивало его вину, все было просто притворство. Судъ призналъ его виновнымъ: слѣдовательно, и все это должно было быть притворствомъ. Добрый духовникъ страдалъ невыразимо, когда Бэрнеби за четверть часа назадъ прощался съ Грейфомъ. Человѣку въ его положеніи, казалось, невозможно было такъ нѣжно ласкать птицу.
Дворъ полонъ народу: тутъ были полицейскіе, солдаты, надутые гражданскіе чиновники, любопытные и гости, которые приглашены были какъ на свадьбу. Гогъ поглядѣлъ кругомъ, угрюмо кивнулъ одному должностному лицу, показавшему ему рукою направленіе, куда идти, потрепалъ Бэрнеби по плечу и пошелъ львиною поступью.
Они вступили въ большую залу, находившуюся такъ близко къ эшафоту, что могли ясно слышать голоса окружающихъ его: одни просили алебардщика помочь имъ вырваться изъ давки, другіе кричали стоявшимъ позади, чтобъ они немного подались, не то ихъ задавятъ, и они задохнутся.
Среди залы стояли у наковальни два кузнеца съ молотами. Гогъ пошелъ прямо къ нимъ и положилъ на наковальню ногу съ такою силою, что наковальня зазвенѣла, какъ отъ удара тяжелымъ оружіемъ. Потомъ сталъ покойно, сложа руки, чтобъ дать сбить съ себя оковы, и смотрѣлъ мрачными, дерзкими взорами на присутствующихъ, которые любопытно разглядывали его вблизи и перешептывались другъ съ другомъ.
Съ Денни такъ долго надо было хлопотать, пока удалось привести его въ залу, что церемонія съ Гогомъ и съ Бэрнеби почти кончилась прежде, чѣмъ Денни вошелъ. Но едва явился онъ въ мѣстѣ, столь ему извѣстномъ, и среди лицъ, съ которыми былъ такъ хорошо знакомъ -- вдругъ получилъ силу и память, всплеснулъ руками и еще разъ жалобно умолялъ о помилованіи.