Мистеръ Уиллитъ взглянулъ сперва на нее, потомъ на сына, потомъ опять на нее, и сдѣлалъ, наконецъ, тщетное покушеніе потянуть глотокъ дыма изъ своей трубки, которая давно ужъ погасла.
-- Скажите хоть слово, батюшка, хоть только "здоровы ли?" приставалъ къ нему Джой.
-- Разумѣется, Джозефъ,-- отвѣчалъ мистеръ Уиллитъ:-- о, да. Почему же нѣтъ?
-- Конечно,-- сказалъ Джой:-- почему же нѣтъ?
-- Ахъ!-- возразилъ отецъ.-- Почему же нѣтъ?-- И при этомъ замѣчаніи, которое говорилъ онъ тихимъ голосомъ, какъ будто разсуждалъ самъ съ собою потихоньку о какомъ-то важномъ вопросѣ, онъ употребилъ маленькій палецъ правой руки (если только какой-нибудь изъ его пальцевъ можно назвать маленькимъ), вмѣсто гвоздя для чищенья и набиванья трубки, и снова замолчалъ.
Такъ сидѣлъ онъ, по крайней мѣрѣ, съ полчаса, хотя Долли самымъ ласковымъ и любезнымъ тономъ говорила ему разъ двадцать, что она надѣется, онъ не сердится на нее. Такъ сидѣлъ онъ съ полчаса неподвижно и походилъ точь-въ-точь на кегельнаго царя. Но вдругъ, къ великому смущенію молодыхъ людей, не говоря ни слова, онъ громко и отрывисто захохоталъ и повторилъ:-- Разумѣется, Джозефъ. О, да. Почему же нѣтъ... Послѣ этого онъ вышелъ прогуляться.
LXXIX.
Старый Джонъ не подходилъ къ "Золотому-Ключу", ибо между Золотымъ клюнемъ и Чернымъ Львомъ лежала пустыня улицъ, какъ извѣстно всякому, кто знаетъ разстояніе отъ Уайт-Чэпля до Клеркенуилля, а онъ не былъ записнымъ ходокомъ. Но Золотой Ключъ намъ по пути; итакъ, зайдемте въ Золотой Ключъ.
Самъ золотой ключъ, прекрасный символъ слесарнаго мастерства, былъ сорванъ и нещадно растоптанъ бунтовщиками. Но теперь онъ опять во всей красѣ, вновь вызолоченъ, вычищенъ и даже блеститъ ярче прежняго. Въ самомъ дѣлѣ, весь домъ спереди такъ хорошъ похорошѣлъ помолодѣлъ и даже такъ поновился, что, будь еще живы мятежники, которые его ограбили, у нихъ разлилась бы желчь при видѣ благоденствія стариннаго зданія.
Ставни однако, затворены, сторы въ окошкахъ верхняго этажа всѣ спущены и, вмѣсто привычной своей веселой наружности, домъ имѣлъ еще видъ печальный и пасмурный. Сосѣди, часто, бывало, видавшіе приходъ Бэрнеби, легко могли себѣ объяснить это. Дверь стояла полурастворенная; но молотокъ слесаря молчалъ; кошка, дремля, сидѣла на кузницѣ; вокругъ все было темно, пусто и безмолвно.