-- Думаю такъ; а вы не согласны?
-- Да. Ежедневно мы слышимъ, что свѣтъ удивляется чудовищу неблагодарности. Не замѣчали-ль вы, что чудовище нелюбви считаютъ за что-то обыкновенное?
Въ это время они дошли до воротъ, пожелали другъ другу доброй ночи и разошлись въ разныя стороны.
LXXX.
Въ это же послѣ-обѣда слесарь, проснувшись, обрившись умывшись, причесавшись, одѣвшись и освѣжившись съ головы до пятокъ, пообѣдавъ, угостивъ себя трубкою, лишнимъ "Тоби", дремотою въ большихъ креслахъ и спокойно поболтавъ съ мистриссъ Уарденъ обо всемъ, что случилось, случалось и могло случиться въ домашнемъ быту, сидѣлъ въ маленькой, задней гостиной за чайнымъ столомъ. Это былъ теперь самый веселый, самый радушный, самый довольный старикъ въ Великобританіи и во всемъ остальномъ свѣтѣ.
Онъ сидѣлъ, устремивъ сіяющій взоръ на мистриссъ Уарденъ, съ свѣтло-радостнымъ лицомъ; даже широкій камзолъ его словно усмѣхался каждой складкою, и ярко-розовый юморъ его выказывался даже въ манерѣ, какъ онъ держалъ подъ столомъ свои округлоплотныя ноги; зрѣлище, способное превратить уксусъ мизантропіи въ чистѣйшее млеко человѣколюбія. Онъ сидѣлъ, посматривая на жену, какъ она убирала комнату цвѣтами въ честь Долли и Джозефа Уиллита, которые вышли вмѣстѣ прогуляться, и для которыхъ чайникъ шипѣлъ цѣлыя двадцать минутъ такъ весело, какъ никогда не шипѣлъ; для нихъ выставленъ былъ теперь во всей красѣ лучшій чайный приборъ, изъ неоспоримо настоящаго китайскаго фарфора, разрисованный какими-то круглолицыми мандаринами, которые держали надъ своими толстыми головами широкіе зонтики; для возбужденія аппетита, свѣтлый, прозрачный, сочный окорокъ, окруженный прохладнымъ, зеленымъ салатомъ и на славу изготовленными огурцами, стоялъ на столѣ, который покрывала бѣлоснѣжная скатерть; для ихъ наслажденія были тутъ всякаго рода пирожки и печенья, и простыя, и съ вареньемъ, ломти домашняго хлѣба и тонко скатанные свитки хлѣба чернаго съ бѣлымъ; помолодѣвъ, стояла мистриссъ Уарденъ, въ розово-бѣломъ платьѣ, стройная станомъ, полная и гибкая, съ розовыми щеками и губами, улыбающимся лицомъ -- во всѣхъ отношеніяхъ заглядѣнье; -- слесарь сидѣлъ среди всѣхъ этихъ драгоцѣнностей, истое солнце, отъ котораго на все исходитъ свѣтъ, средоточіе всей системы, источникъ свѣта, теплоты, жизни и свѣжей радости въ этомъ блестящемъ домашнемъ мірѣ.
И бывала ли когда Долли такова, какъ была нынче послѣ обѣда? Какъ вошла она рука объ руку съ Джоемъ; какъ старалась не покраснѣть и не показать ни малѣйшаго замѣшательства; какъ притворялась, будто ей все равно, подлѣ него ли сидѣть за столомъ или нѣтъ; какъ шопотомъ умоляла слесаря не говорить шутокъ и какъ ежеминутно зарумянивалась отъ тревожнаго блаженства, и дѣлала все такъ безпорядочно, такъ все навыворотъ, но такъ мило на выворотъ, что все было лучше правильнаго и настоящаго.-- Право, слесарь готовъ бы (онъ и признался въ этомъ мистриссъ Уарденъ, когда пошли спать) любоваться ею цѣлыя сутки сряду, не желая, чтобъ насталъ когда-нибудь конецъ.
А воспоминанія-то, которыми они утѣшались за этимъ долгимъ чаемъ! Радость, съ какою слесарь спрашивалъ Джоя, помнитъ ли еще онъ ненастную ночь въ "Майскомъ-Деревѣ", гдѣ въ первый разъ освѣдомился о здоровьѣ Долли; какъ смѣялись они всѣ надъ тѣмъ вечеромъ, когда она отправилась въ носилкахъ на вечеръ; какъ безжалостно подтрунивали надъ мистриссъ Уарденъ, когда она за это самое окошко выкинула Джоевы цвѣты; какъ трудно сначала было мистриссъ Уарденъ смѣяться вмѣстѣ съ ними самой надъ собою, и какъ потомъ понравилась ей шутка, когда она поняла ее; откровенные разсказы Джоя о днѣ, часѣ и минутѣ, когда онъ впервью увидѣлъ Долли, и застѣнчивое, полудобровольное, полувынужденное признаніе Долли, когда она въ первый разъ сдѣлала открытіе, что ей "дѣла нѣтъ до Джоя" -- все это было неисчерпаемымъ источникомъ веселости и разговоровъ.
Много еще надобно было бы поразсказать о сомнѣніяхъ и материнскихъ безпокойствахъ мистриссъ Уарденъ, объ ея тонкихъ замѣчаніяхъ и попеченіяхъ; оказалось, что ничто не ускользнуло отъ ея проницательности и мудрости. Она все знала, все съ самаго начала предвидѣла и всегда предсказывала. Она замѣтила все прежде самихъ Джоя съ Долли. Она сказала самой себѣ (что помнила еще отъ слова до слова):-- "у молодого Уиллита бойкіе глаза на Долли, а у меня должны быть на него бойкіе глаза". Стало быть, она за нимъ примѣчала и открыла много мельчайшихъ обстоятельствъ (она всѣ ихъ перечла), до такой степени микроскопическихъ, что даже и теперь кромѣ ея никто не могъ въ нихъ ничего разобрать.
Разумѣется, не забыта и ночь, когда Джой верхомъ подлѣ коляски хотѣлъ провожать ее домой, и когда мистриссъ Уарденъ настаивала, чтобъ онъ воротился; припомнили и вечеръ, когда Долли упала въ обморокъ, услышавъ его имя -- и много много вечеровъ, когда мистриссъ Уарденъ, неусыпно бдительная и благоразумная, находила дочку грустную, одинокую. Словомъ не было ничего забыто; и все тѣмъ или другимъ образомъ приводили они къ заключенію, что это счастливѣйшій часъ цѣлой ихъ жизни; слѣдовательно, что все было къ лучшему и нельзя придумать ничего, чѣмъ это могло сдѣлаться еще лучше.