— Мой бѣдный, милый Гендель, — повторилъ Гербертъ.
— И подумай еще, если бы я теперь не взялъ отъ него больше ни копѣйки, то все же, сколько я уже ему долженъ. И опять: я въ долгу по уши, — и это ставитъ меня теперь въ безвыходное положеніе, когда у меня нѣтъ больше никакой блестящей будущности, — и меня не подготовили ни къ какому занятію, и я ровно ни на что не годенъ.
— Ну, ну, ну! — укоризненно произнесъ Гербертъ, — не говори, что ты ни на что не годенъ.
— А на что же я годенъ? Я знаю только одно, на что я годенъ — поступить въ солдаты. И я бы ушелъ, дорогой Гербертъ, если бы не ждалъ совѣта отъ твоей дружбы и привязанности.
Само собой разумѣется, что тутъ хладнокровіе измѣнило мнѣ, и само собой разумѣется, что Гербертъ сдѣлалъ видъ, какъ будто ничего не замѣтилъ.
— Во всякомъ случаѣ, дорогой Гендель, — сказалъ онъ наконецъ, — въ солдаты итти дѣло не подходящее. Если ты хочешь отказаться отъ покровительства и всякихъ милостей, то, конечно, съ мыслью, что со временемъ заплатишь за то, что уже долженъ. Эта надежда врядъ ли могла бы осуществиться, если бы ты пошелъ въ солдаты! Кромѣ того, это нелѣпо. Тебѣ гораздо выгоднѣе было бы поступить на службу къ Клорикеру, у котораго я служу. Правда, у него небольшое дѣло, но ты знаешь, что я имѣю въ виду стать его товарищемъ.
Бѣдный малый! Онъ и не подозрѣвалъ, на чьи деньги онъ устроилъ свою судьбу.
— Но есть другой вопросъ, — продолжалъ Гербертъ. — Человѣкъ этотъ невѣжественный, онъ долгое время находился подъ гнетомъ извѣстной мысли. Мало того, мнѣ кажется (можетъ быть я ошибаюсь), что онъ человѣкъ отчаянный и необузданнаго характера.
— Я знаю, что онъ таковъ, — отвѣчалъ я. — Позволь мнѣ разсказать, при какихъ обстоятельствахъ я былъ тому свидѣтелемъ.
И я разсказалъ про встрѣчу съ другимъ каторжникомъ.