Я продолжалъ завтракать, а м-ръ Пэмбльчукъ продолжалъ стоять надо мной, тараща глаза, точно рыба, и громко дыша, какъ онъ всегда это дѣлалъ.
— Кожа да кости! — громко вздыхалъ м-ръ Пэмбльчукъ. — А между тѣмъ, когда онъ уѣзжалъ отсюда (могу сказать, съ моего благословенія), онъ былъ круглъ, какъ персикъ! Ахъ! — продолжалъ онъ, подавая мнѣ хлѣбъ съ масломъ. — И вы идете къ Джозефу?
— Ради самого неба, — сказалъ я, вспыхивая невольно, — какое вамъ дѣло, куда я иду? Оставьте этотъ чайникъ въ покоѣ.
То былъ худшій пріемъ, какой я могъ выбрать, потому что онъ далъ Пэмбльчуку тотъ случай, котораго ему было нужно.
— Да, молодой человѣкъ, — произнесъ онъ, ставя чайникъ на столъ и отступая на шагъ или два, и говоря для назиданія хозяина и слуги у дверей. — Я оставлю этотъ чайникъ въ покоѣ. Вы правы, молодой человѣкъ. Въ первый разъ въ жизни вы правы. Я забылся, принимая такое участіе въ вашемъ завтракѣ, желая для вашего здоровья, истощеннаго безпутной жизнью, подкрѣпить васъ здоровой пищею вашихъ предковъ. И однако, — продолжалъ Пэмбльчукъ, поворачиваясь къ хозяину и слугѣ и указывая на меня вытянутой во всю длину рукой, — это онъ, тотъ самый, кого я ласкалъ въ счастливые дни его дѣтства. Вы скажете — это невозможно; а я скажу вамъ, что это такъ было.
Тихій ропотъ обоихъ слушателей былъ отвѣтомъ. Особенно тронутымъ казался слуга.
— Молодой человѣкъ, — говорилъ Пэмбльчукъ, по старому помахивая рукой въ мою сторону, — вы идете къ Джозефу, и вотъ въ присутствіи этихъ людей я скажу вамъ, молодой человѣкъ, что вы должны сказать Джозефу. Скажите ему: «Джозефъ, я видѣлъ сегодня моего перваго благодѣтеля и виновника моего благополучія. Я не назову его имени, Джозефъ, но такъ его называютъ въ городѣ, и я видѣлъ этого человѣка».
— Божусь, что я его здѣсь не вижу, — отвѣчалъ я.
— Скажите это, и даже Джозефъ по всей вѣроятности удивится, — возразилъ Пэмбльчукъ.
— Вы въ немъ ошибаетесь, — сказалъ я. — Мнѣ лучше извѣстно, какой человѣкъ Джо.