-- Неправда!-- угрюмо возразилъ Тудль.-- Я узнаю ее вездѣ и во всемъ.
Рыданія раздались съ новой силой. Опять мистрисъ Чикъ и миссъ Токсъ принялись наперерывъ утѣшать ее.
Наконецъ-то Полли немного успокоилась и перестала рыдать.
-- Ну, вотъ, душа моя,-- сказала съ облегченіемъ мистрисъ Чикъ своей подругѣ: -- видите, она уже и успокоилась и думаетъ только о томъ, какъ бы проститься съ своей сестрицей Джемимой, съ дѣтками и мужемъ. Не правда ли?
-- Да, да!-- вскричала миссъ Токсъ.-- По глазамъ видно, что ей хочется проститься.
Бѣдная Полли съ отчаяніемъ въ душѣ обняла всѣхъ своихъ и потомъ хотѣла скрыться въ сосѣдней комнатѣ, чтобы дѣти не видали ея при отъѣздѣ и не плакали. Но хитрость не удалась: младшій сынъ угадалъ намѣреніе матери; онъ ухватился за ея платье и побѣжалъ за ней, тогда какъ старшій сынъ, прозванный Котломъ, затопалъ въ отчаяніи своими кривыми ногами и залился страшнымъ плачемъ, другія дѣти послѣдовали его примѣру, и нѣсколько времени въ комнатѣ ничего не было слышно, кромѣ топанья и отчаяннаго рева. Наконецъ нѣсколько апельсиновъ и мелкихъ денегъ усмирили маленькихъ Тудлей, и семейство немедленно отправилось домой въ наемной каретѣ, ожидавшей ихъ на углу.
ГЛАВА III.
Мало-по-малу въ домѣ мистера Домби все успокоилось и все пошло своимъ обычнымъ порядкомъ.
Огромный домъ мистера Домби стоялъ на тѣнистой сторонѣ, на углу темной и длинной улицы, одной изъ самыхъ темныхъ и большихъ улицъ Лондона {Лондонъ -- главный городъ Англіи, очень большой и богатый.}. Домъ былъ прадѣдовскій, старый-престарый и очень угрюмый; внизу, въ подвальномъ этажѣ, помѣщались погреба съ желѣзными рѣшетками и кривыми дверями. Окна парадныхъ комнатъ выходили иа большой пустынный дворъ, усыпанный щебнемъ, гдѣ торчали два тощихъ дерева съ почернѣвшими стволами и вѣтвями, съ закоптѣлыми листьями, которыя шуршали при малѣйшемъ вѣтрѣ. Лѣтнее солнце появлялось на улицу только въ самый полдень, вмѣстѣ съ водовозами, тряпичниками, починщиками старыхъ зонтиковъ и продавцами всевозможныхъ вещей, но скоро солнце скрывалось, на улицу ложилась тѣнь, и весь этотъ рабочій народъ уступалъ мѣсто бродячимъ музыкантамъ и шарманщикамъ съ куклами и обезьянами.
Въ сумерки музыканты расходились; улица темнѣла еще больше и пустѣла. Тогда изъ домовъ выходили къ воротамъ слуги и служанки, если ихъ господа не обѣдали дома; около фонарей суетился фонарщикъ, протирая стекла и зажигая огонь.