Но дядя Соль не слушалъ; онъ съ торжественною важностью вытащилъ пробку, налилъ два стакана и поставилъ бутылку на столъ вмѣстѣ съ пустымъ третьимъ стаканомъ.
-- Другую бутылку, Валли,-- сказалъ онъ,-- мы разопьемъ, когда ты сдѣлаешься счастливымъ, уважаемымъ человѣкомъ. О, если бъ Богъ услышалъ мою молитву! Благословляю тебя отъ всей души!..
Туманъ, постоянно стоявшій въ глазахъ старика, какъ будто спустился въ горло; его голосъ сдѣлался хриплымъ, и рука дрожала, когда онъ чокался съ племянникомъ, но скоро онъ пришелъ въ себя, и ясная, спокойная улыбка показалась на его лицѣ.
-- Любезный, дядюшка,-- отвѣчалъ растроганный мальчикъ, стараясь улыбнуться ему сквозь слезы,-- большое, большое тебѣ спасибо за все, что ты дѣлалъ и дѣлаешь для меня! Пью за твое здоровье. Да здравствуетъ Соломонъ Джильсъ! Да здравствуетъ онъ сто тысячъ разъ! Ура!
Дядюшка Соль улыбнулся племяннику, и они вновь чокнулись. Потомъ наступило молчаніе; дядя Соль смотрѣлъ на племянника и о чемъ то глубоко задумался: наконецъ онъ заговорилъ опять:
-- Ты видишь, Валли, я такъ сроднился со своимъ ремесломъ, такъ привыкъ къ нему, что не могу жить безъ этихъ занятій, а между тѣмъ дѣла идутъ дурно, очень дурно. Когда носили вотъ эти мундиры,-- онъ указалъ на деревяннаго офицера,-- такъ можно было еще заниматься дѣломъ и стоило! А теперь -- новыя выдумки, моды, богатыя лавки... Міръ движется впередъ, а я остался назади. Я положительно потерялъ голову. Не знаю, куда дѣвались мои покупатели да и самъ я, Богъ знаетъ, гдѣ.
Дядя Соль говорилъ медленно, съ разстановкой, казалось съ трудомъ подбирая слова, и лицо его было очень грустно.
-- Полно, дядюшка, не думай объ этомъ,-- попытался утѣшить его племянникъ.
-- Съ тѣхъ поръ, какъ ты пріѣхалъ имъ школы.-- а этому уже дней десять,-- только одинъ человѣкъ и заглянулъ въ лавку.
-- Нѣтъ, два, дядюшка Соль, право два! Развѣ ты не помнишь? Сперва приходилъ мужчина размѣнять червонецъ...